— А силёнок хватит, шутник? — сминаю «валентинку» в кулаке. — Думаю, ты уже всю свою энергию в шутки сублимировал!
— А я думаю, что ещё не всю, — с вызовом задирает голову.
Ну, мы ещё посмотрим, кто из нас наглей.
— Решил, что самый дерзкий здесь? — выхожу из-за стойки библиотекаря, что до сих пор разделяла нас, и становлюсь прямо напротив Артёма.
— О, да, Рия, — тянет, разбивая моё имя по слогам, сопровождая всё это безобразие своей дурацкой ухмылкой, — я такой!
На всякий случай осматриваю пространство библиотеки, чтобы лишний раз убедиться, что кроме нас двоих здесь никого нет. Позволяю себе не менее вызывающую улыбку и резким выпадом вцепляюсь рукой прямо в самое сосредоточие мужского эго — в область ширинки его джинс.
— Познакомиться хотел? — слегка сжимаю пальцы, удерживая захват.
Карие глаза Угольникова расширились от немого удивления. Я впервые вижу, как он потерял дар речи, не имея более вдохновения для новой колкости в мой адрес. Бедняга так растерялся, что не может пошевелиться, сделать что-нибудь в ответ. Вот и превратился Артёмка в едва ли не испуганно моргающего обычного парня, способного на смущение. Он смущён? Какое же это приятное наблюдение!
— Вообще, я пошутил… — отмер он, наконец, — но если ты настаиваешь…
— Я настаиваю на том, чтобы ты сейчас же покинул библиотеку, — убираю руку и возвращаюсь на своё рабочее место, демонстративно усаживаясь в кресло и накрывая рукой теперь уже компьютерную мышь.
Принимаюсь работать с библиотечной базой должников, намеренно игнорируя присутствие одногруппника. А тот стоит и молчит. Через минуту фыркает и тихо уходит.
Наконец-то! Смотрю на свою правую руку, вспоминая недавнее ощущение грубой ткани и мягкой выпуклости под ней. Давно забытое ощущение чего-то дразнящего, щекотного внутри.
Мимолётное ощущение разбивается о внезапно громкую вибрацию моего мобильника. Отец.
— Привет, пап, — отвечаю.
— Привет, дочь. Хотел спросить… куда ты переложила аптечку?
— На самую верхнюю полку переложила. Зачем тебе аптечка?
— Не мне. Матери. Она палец порезала — надо обработать и перебинтовать… — его голос звучит отрешённо и устало, как и все последние месяцы.
— О бутылку порезала? — спрашиваю более зло, чем собиралась.
— Не знаю я, — почти раздражённо. — Просто порезала. Ладно, спасибо, что подсказала, а то я обыскался… смысла, — закончил он своё предложение неожиданным образом.
— Смысла? — переспрашиваю.
— Это я о работе ворчу, дочь. Как ты? Работаешь всё ещё в библиотеке?
— Да. Всё в порядке.
— Я рад.
— И я рада. Мне здесь нравится.
Так рада, что выть иногда хочется. Я вот тоже обыскалась, и никак найти не могу… смысла? Эта чёртова записка в книге с синей обложкой вообще существует? Не является ли Евгения с её странным письмом плодом моего воображения?
Оглядываю пространство библиотеки. Сегодня снова предстоит много работы в поисках несчастного клочка бумажки. Ведь именно в выходные дни я имею полный доступ к стеллажам и кучу времени на то, чтобы бродить между ними.
Артём
Тихоня? Беру свои слова назад. Я вспоминаю слова Ермолина об Одарии, о её руке на своей ширинке и о самом настоящем вызове, светящимся в глазах девушки в тот момент. Тихоня? Тогда я гимнаст, выполняющий трюки на крыше мчащегося скоростного поезда!
Если бы она не убрала вовремя руку, то могла бы заметить насколько неравнодушным меня оставила эта ситуация в библиотеке. В библиотеке! Я буквально только что, почти наверняка, испытал на себе чью-то сексуальную фантазию. О таком Кириллу рассказывал кто-то?
Выхожу из корпуса и пересекаю внутренний двор, огороженный низким заборчиком. Снова солнечно, сухо, и уже пробивается едва заметная мелкая травка.
Достаю из кармана ключи от машины, вынуждая на секунды натянуться ткань джинс. Чёртово давление — хоть в туалет иди уединяйся. Усмехаюсь сам себе. Мало того, что весна, так ещё и Крылова вытворяет всякое. Но я вполне не против…
Но вот что на счёт Одарии? Реально оставить её в покое? «Погоди-ка, а чего ты в самом деле пристал к ней?», — обратился ко мне мой внутренний собеседник.
Я усаживаюсь в духоту машины, опускаю стёкла, чтобы пустить свежий весенний воздух.
