Рабочие в подробностях передали ему, как происходил осмотр завода. Сообщили, что один концессионер — немец, другой — его русский компаньон. Осматривали завод похозяйски, все помещения и машины описывали и завтра еще раз явятся, чтобы кончить опись и проверить, не упустили ли что из мелочей.
Русаков, запасшись этими сведениями, заперся у себя в комнате. Решил на следующий день также не выходить на работу и написал директору записку с сообщением о том, что не может показаться, пока не оправится от припадка.
Вечером он опять выведал через рабочих о том, что было днем на заводе, и, узнав, что опись кончена, на третий день с утра по обыкновению пришел на завод.
Франц Антонович негодовал на помощника, пока знакомил с заводом будущих его хозяев, но, выполнив эту процедуру, успокоился и не решился журить Русакова, когда тот явился.
— Что с вами было? — спросил он участливо.
Русаков конфузливым жестом руки отвел необходимость точного объяснения и обрывками фраз осведомил:
— После фронта бывает иногда у меня так. Землю царапать начинаю. После одного потрясения. Раньше было часто. Потом перестало. Думал, что прошло совсем, а позавчера почему-то опять...
— Надо бы отдохнуть вам.
— Да, очевидно, при первой возможности надо будет... Ну, а что же концессионеры наши? Будут принимать завод?
Директор пренебрежительно махнул рукой.
— Еще на год дела хватит, если не больше. На зиму можно брать заказы. Сперва они должны заключить договор на концессию. Об этом хлопочет компаньон концессионера, русский. Потом немец поедет к брату в Германию закупить машины и договорить мастеров, а у русского компаньона какие-то дела в Одессе еще надо ликвидировать. И заключается концессия только с весны будущего года. Словом, у них хлопот больше, чем у нас. А нам заказы дадут, и до весны будущего года ничего не изменится. Больше не пожалуют.
Русаков не пропустил мимо ни одного замечания из критически брошенных ему сообщений директора. Вывел заключение:
«Придоров, значит, не покажется. С оглядкой, но можно продолжать работать на заводе».
И как расшатанная телега через пасмурную степь, потянулась опять бесперспективная производственная жизнь завода. Кое-какие заказы, правда, были. Еле-еле прогонял и готовил их к сдаче завод. Все стало итти, — лишь бы день до вечера.
Русаков решил наведаться к Узуновым.
Уже наступала осень, но в воскресенье выдалась хорошая погода, и Русаков застал инженера и Любовь Марковну с детворой в садике перед домом. Узунов восседал с номером «Известий» в качалке и празднично блаженствовал. Любовь Марковна возле него сидела на скамье. Дети: Рися, Ленька и трое чужих малышей бегали между деревьями, играя в «палочку-выручалочку».
Любовь Марковна участливо следила за ними и сама отдавалась игре, подсказывая детям, кому и где прятаться, а потом выдавая спрятавшихся.
Русаков, застав семью в сборе, приблизился и на мгновение остановился перед счастливо отдыхающими людьми.
— А! Присоединяйтесь, присоединяйтесь, Всеволод Сергеевич! — увидела его Любовь Марковна.
Узунов опустил газету.
— Просим! — Пригласил он гостя.
Русаков поздоровался.
— Курорт у вас! — сказал он, поводя головой вокруг. — Детский рай.
— Да, у нас хорошо. А Ленька — смотрите!
Русаков обернулся.
Мальчик, увидев «дядю Шуру», бросил играть и, комично скрестив руки, стал в наполеоновскую позу, будто судил отца за невнимание и ждал, пока его заметят.
— Леня, да ты, брат, вырос-то как, ая-яй! Не забыл еще меня?
И он, схватив мальчика, качнул его в воздухе.
— Поминаю, дядька Шулка! Ты ушел от меня, а я и не плакал и не плакал! И не буду больше плакать, когда я тебе не нужен. Я иглаюсь с Лысей...
Мальчик надуто отвернулся и стал обиженно отодвигаться.
Все рассмеялись.
Русаков посадил мальчика к себе на колени.
— И ты не хочешь простить меня? Не хочешь помириться со мной?
— Если принесес мне велосипед, то буду и с тобой иглать.
— Ах ты, взяточник маленький! Ну ладно, получишь велосипед. Попрошу тетю Любу, чтобы купила тебе.
— Плежде дай, тогда помилюсь.
— Взяточник! — отпустил Русаков сына и покачал головой с улыбкой, одновременно переводя взгляд на остальных сбежавшихся детей.
Он сел возле Любовь Марковны на скамье.
Рися командовала:
— Теперь Мотя будет наша мама и так будет играть. А я и Леня будем детками. И вот Мотя учит нас чему-нибудь. Ну, учи, Мотя!
Мотя, маленькое розовое, проворное существо, быстро вцепилась в Леньку, схватила с земли прутик и начала им отчаянно и вовсе не для вида только хлестать мальчугана, приговаривая:
— Учись читать! Учись писать! Учись работать ходить! Дрянь! Сыночек уродился!
Ленька, растерянно вытаращивший глаза в ответ на это учение, вдруг забрыкался, не успевая спасаться от ударов.
— Тетя, тетя! — захныкал и заспешил он к Любовь Марковне.
Но Рися, вдруг увидев, какой оборот принимает игра, наскочила на девочку.
— Ты что дерешься?
Мотя не смутилась и хлестнула прутом подругу.
— Я твоя мама! Я его мама!
Рися запальчиво сжала кулачки и приняла такую решительно драчливую позу, что Мотя подалась назад.
