Теперь это можно... Такое буйство восстановления начинается, что никакой большевистской силы не хватит для работы, если не вернется из провинции половина командированной туда нашей братии... У вас путевка? Что тут предлагают?
Он не подал вида, что о визите Стебуна был уже предупрежден.
— Вы не прочь переменить работу или от партийного воза не хотите отказаться?
Стебун решительно отвел предложение.
— Нет, делать переключку на какую-нибудь канцелярщину я не хотел бы... Как у вас Агитпроп?
С прежним дружеским участием Захар вдумчиво помедлил, поправил пенснэ, чтобы глядеть прямо в глаза Стебуну.
— В Агитпроп хотите? Так... — прикинул что-то в уме и решил: — Ну, с вами сработаемся в любом месте. Давайте Агитпроп... На бюро во вторник поставим вопрос, и тогда заходите к нам.
Он сделал легонькую неуверенную паузу после официальной части беседы и коснулся недавних неудач Стебуна.
— Что у вас получилось с чисткой на Украине — швах? Всех, кого надо, все-таки вычесать не удалось?
Голова Захара приподнялась, локоть уперся в стол, чуть придвинувшись к Стебуну.
У Стебуна было особое мнение о чистке. Он махнул рукой и, подымаясь, чтобы уйти, ответил:
— Это творит все ваше московское паникерство. Стоило только тронуть какого-нибудь, даже не сановника, а просто вкрючливого бюрократа, как сейчас же штурм в центре. Москва этим штурмам шла навстречу. Я думаю, что отсутствие решительности в этой кампании будет иметь еще свои последствия.
— Да, шпаны много. Но она безвредна! — утешил Захар. — Пустяк!
И, поднявшись провожать Стебуна, он осведомился:
— А как с жильем у вас, товарищ Стебун? И одежа у вас как будто требует смены.
— Комнату получил. А одежа — что же вы можете сделать?
— Сделаем. Знаете же, мы теперь развиваем госторговлю. Зайдите к управделу, я ему звякну, чтобы он устроил вам кредит, или со склада чтобы отпустил.
— Спасибо.
По дороге от Захара Стебун хотел зайти в находившуюся наверху столовую сотрудников комитета, чтобы что-нибудь перекусить. Но на лестнице его заинтересовала происходившая здесь лихорадка перетаскивания в помещение комитета книг.
Два парня — один с латышской флегмой, высокий и тощий, как слега, другой — грубовато-коренастый порывучий фронтовик, а в компании с ними — черноглазая большеносая еврейка, запальчиво бегая, таскали по лестнице от парадного на площадку вестибюля перевязанные шпагатом тючки и разбитые стопки неразрезанных книг. Бросив тючок в образовавшуюся здесь пирамиду, каждый из них торопился вниз и оттуда опять волочил такие же тючки и стопки.
Стебун взглянул издали на заголовки книг и заинтересованно подошел ближе.
— На другую квартиру, что ли, Маркса переселяете? —спросил он тощего латыша, заметив разрозненные томы «Капитала».
— Хек! Семибабов распродает и Маркса и всякую литературу в комитете, — поведал латыш, разгружаясь от ноши.
— Семибабов тут? — удивился Стебун. — Что же это он, по коммерческой линии пошел? Где он?
— А вот там, в десятой комнате, в этот коридор...
Стебун пошел в десятую комнату.
Это была одна из тыловых комнат в здании губкома, неуклюже длинная и узкая, застрявшая между помещениями уборных и каким-то чердачным ходом.
Но в коридоре возле этой неказистой комнаты, и в самой комнате кипели страсти. Несколько групп учащихся партийцев возле дверей изливались в обсуждении результатов посещения комнаты.
— Мне эта книга нужна не для себя, а для всего отделения губсовпартшколы! — убеждал лохматый, взъерошенный, в расстегнувшейся куртке, со взбившимся поясом уездник-партиец.
— А я из ячейки деньги внес еще на прошлой неделе товарищу Семибабову, только чтобы обеспечиться обоими томами! — возражал ему курсант-техник.
Группа других низовиков-партийцев рассматривала редкое приобретение техника — два тома «Капитала», не переиздававшегося за время революции.
Библиотекарша одного района и ее помощник-курьер хлопотливо перевязывали несколько тючков закупленных ими оптом книжек политграмоты. В группке студентов университета народов Востока темнокожие курсанты-восточники подсчитывали совзнаки и никак не могли разобраться, кому из них сколько их нужно, чтобы совершить закупку.
В комнатушке у стен стояли стойки с разложенными книгами, и эти стойки, как мухи сахар, облепили покупатели.
То медлительный и спокойный, то вспыхивающий и порывистый, низкорослый дядя в расстегнутой куртке — Клим Семибабов — взывал к дергавшим его покупателям о спокойствии, сдерживал напор своих клиентов и, получая за книги деньги, без счета ссыпал их в хранилище — ящик из-под винограда — на стойке.
Он, видимо, не управлялся с обслуживанием покупателей.
— Пожалуйста, заворачивайте сам, товарищ! — разрешил он кому-то. И сейчас же продолжал: — «Коммунистический манифест» в рекордном новом виде печатается с примечаниями, объяснениями и иллюстрациями. Мемуары Бебеля продаются только комплектами. Изложение «Капитала» печатается старое — Каутского и новое, посолиднее — Борхарда.
