— Значит не одобряете? — выжидательно кивнул головой Семибабов на оставленное за дверью помещение. — Этакая крутая!
Стебун продержался с секунду взглядом на товарище, гадая про себя, что оттерло Семибабова от партийно-политической работы, о которой Семибабов только и мечтал, перебрасываясь в центр. Вместо того чтобы организовывать при штабах партии передовых рабочих, он зверствовал за книжным прилавком.
Не ответив на вопрос приятеля, Стебун ткнул взглядом на стойки и с интересом осведомился:
— На партийную работу сам не захотел?
— Партийная работа? — не давая уловить за повторением скрытую горечь, возразил Семибабов. — С партийной работой теперь, товарищ Стебун, не то, что было в трудные времена. Вы — воробей стреляный и знаете, что это не так просто. И без нашего брата кандидатами в партийные деятели хоть пруд пруди.
— Ехали бы вы на Урал или на юго-восток, где вас знают. Все равно отсюда отправляются туда и секретари и краевые руководители.
— Э, дяденька, отстали вы! Знаете вы, что это теперь делается по связям? Вы этого, выходит, не знаете. Так примите во внимание, что на Урале товарищ Герман и те, которые на золотом пере его ручки поклялись сообща выдвигать его в группу вождей. Зато он оттуда своих соперников выживет. На юго-востоке — товарищ Зарембо, который блокируется спокон веков с Тарасом. Тарас не пустит на юго-восток ни одного человека, который бы прекословил Зарембо. А в самой верхушке — то же. Один опирается в Москве на сговор с Захаром, у другого опора в Петрограде. Кто заручки на местах не имеет, тому надо ее себе обеспечить. А такие тоже есть. Вот и попробуй поехать, если в какую-нибудь группу не влез да не подкрасился под цвет своего покровителя. А отправишься без сговора да захочешь без сделки работать — готовься с первого же шага получить ярлык со званием склочника. Увольте от такого удовольствия... Лучше я сделаюсь спекулянтом или чиновником!
— Да, так!.. Меланхоликом ты стал.
Стебуна жалобы Семибабова заставили потемнеть.
Если бы оказалось верно то, что говорил приятель, то надо было немедленно же искать средств борьбы с образованием личных карьеристских группировок. Но Семибабов был разочарован отрывом от партийной работы и мог толковать происходящее без объективной строгости. Почему-то об этом нигде еще разговора не поднималось.
Стебун попробовал поймать приятеля:
— Почему же ты не говоришь об этом везде?
— Где? — спросил тот с вызовом.
— Ну где... В ячейке, на районных собраниях, в частном порядке, наконец, со всяким товарищем.
— Попробуй, когда это все знают... Говорить же на собраниях не принято, а только заслушивать доклады. И прения никогда не открываются. Ячейки собираются ТОЛЬКО ПО повинности.
Это было тягостной правдой. Стебун сам знал, что собрания партийных низовых организаций превратились во многих случаях в пустую формальность.
Он задумчиво отвернулся, а Семибабов вовлекся в объяснение того, как он пришел к книжной торговле.
— Да, знаешь — раскорячки! — угрожающе повел он головой. — А тут увидел я книжную нищету и голодище грамотной публики на литературу. Бухнулся тогда было в Орготдел: «Пошлите, мол, в Госиздат! » Но это оказалось так сложно, что мыкался я, мыкался по знакомым и попал в конце концов вот сюда. Все равно, мол, какой-то подотделик и в губкоме имеет отношение к издательским делам. Тут вот пробую найти это отношение...
Семибабов снова кивнул на книжные запасы.
— Ну, а Захар как? — осведомился Стебун.
— Захар что... Ему меня навязали с намеком на то, что, мол, Семибабова вы сами знаете... Поэтому дал волю мне — и считается. Против того, что я покушаюсь закрутить книжную шлепальню, не возражает, делай что хочешь, лишь бы я только с кем-нибудь не сговорился да не мутил... Ну, — перескочил вдруг Семибабов на другое, —а вы как? Тоже в губком?
— Да, буду в Агитпропе.
— О, это значит — я буду под вашим началом. Знаете, дядя, насчет борьбы с порядочками личных кружковщин надо поговорить. Иначе партия схватится,, да поздно будет.
— Поговорим, не спешите... я подумаю... Надо вообще от молчанки отделаться.
— Ну, смотрите. Надумаете что — скажете...
— Ладно.
Однако назначение Стебуна в Агитпроп отсрочивалось. На бюро губкома был решен вопрос о созыве очередной губернской партконференции, а накануне перевыборов всего губкома, в который должен был войти теперь и Стебун, производить смены в руководящей верхушке губкомовского аппарата было не резонно.
Об этом и сообщил Захар Стебуну, когда тот, поболтавшись недельку без деда, пришел в губком.
Стебун с досадой на непредвиденное промедление передвинулся на стуле.
— Когда конференция?
— Три недели, — прикинул вслух Захар, — месяц...
— Топтаться по Москве без дела до этого... гм!..
Он встал и, что-то решая, пока Захар с выжидательным беспокойством следил за ним, сделал несколько шагов возле стола. Подсел снова.
— Что же придумать, чтобы я до конференции не шатался? —нетерпеливо спросил он у Захара совета.
Захар нерешительно поскреб подбородок и что-то отряхнул движением головы.
