переглянувшись с Олей, взял руку защебетавшей о театре красавицы и, с видимой нежностью поглаживая ее, стал разводить турусы:
— Женщины, как вы, воспитанные на антипатии к рабочим, живут в настоящее время каждый миг под ударом. Часть из вашего круга уже погибла. Другая часть погибнет, если не примет заранее мер. А ведь сколько у вас того, чего нет у нас, рабочего простолюдья. Вы, например, для меня, дикаря, крепкого только зверской своей силой, настоящий самоцвет. Признайтесь, — палач, большевистский комендант целует вас — вы этого себе не представляли! — И Шаповал дразнил смехом собеседницу.
Гостья — интриганка, волновавшаяся от авантюрного возбуждения и действительно ждавшая, в результате свидания, благоволения со стороны грозного человека, старалась угадать, что предпримет и как именно поведет себя тот большевик, имя которого для города
связано было с полными всяких страхов слухами. Он позвал ее после первого же двусмысленного разговора, встретив ее с одним ревкомщиком, прямо на улице. Дерзче всех других большевиков он заговорил с ней, как с женщиной. Втечение нескольких минут подразнил заставившими притти в возбуждение предложениями, а затем совсем недвусмысленно пригласил ее к себе.
И она, рассчитывая, что может найти в нем серьезного покровителя, пришла.
Уже помогая ей снять шубу, Шаповал делано-победно и заражающе взглянул ей в глаза и придержал за локти.
А затем началось.
Пустой разговор не отвечал бы тайному замыслу их обоих о свиданьи. И Шаповал вдруг, не дав гостье оглядеться, положил женщине на шею руку и вызывающе вопросительно взглянул на нее.
Она в виде слабой попытки сопротивления на его поспешность покачала головой, но предоставила ему поступать, как он хочет. Все равно — это была игра с неравными силами. Шаповал не мог не овладеть ею, пожелай он этого. А он делал вид, что желает.
Видя, что женщина сама не скрывает своих помыслов в выжидающих его действий защитных движениях, он, схватив ее за руку и шепнув «пойдемте», вдруг повлек ее в спальню.
— Разденьтесь! Снимите! — зашептал он, с хорошо разыгранным бешеным нетерпением, сдергивая с нее кофточку.
И женщина, также покоряясь его нетерпению, заспешила раздеваться.
— Я сейчас, — воскликнул вдруг почему-то Шаповал и мгновенно выскочил из спальни.
Кусая теперь смеющиеся и дергающиеся губы, он очутился на пороге кухни перед Олей.
Оля также взволнованно ступила ему навстречу. Она увидала торжествующие судороги на его лице. Теперь ей осталось только пробежать вместе с Шаповалом через комнату в спальню, чтобы подвергнуть позору находившуюся там женщину. Шаповал предполагал, что так это и будет сделано. Он схватил жену за руку и хотел ее увлечь к спальне.
Но Оля уничтоженно прислонилась к косяку дверей, и рука ее безвольно выпала из руки Шаповала.
У нее на щеках были слезы, и в раскрывшихся на мгновенье глазах залегла самая тоскливая, самая мучительная скорбь.
— Что с тобой? — воскликнул Шаповал испуганно.
— Александр, Александр! — воскликнула горестно женщина. — Как гадко жить на свете! Это же не для нее, а для меня обидно. Не хочу смотреть, не хочу ее видеть, пусть уходит!
Шаповал сразу осекся и оглянулся. Ему самому сразу стало стыдно всего происшедшего.
Он повернулся к спальне и почесал затылок. Не хотелось теперь показаться на глаза женщине, затаившейся и решившей, очевидно, не выдавать своего присутствия в спальне ни одним звуком. Там не шевелилась она, здесь — боялся поднять голову Шаповал. И замерли возле дверей кухоньки Шаповал и Оля, а в спальне — смертно поруганная, опозоренная женщина-самка.
— Шура, иди отпусти ее, чтобы она меня не видала. Я спрячусь на кухне! — тихо сказала Оля. —Пусть она не знает ничего...
Шаповал с трудом мог поднять ногу, чтобы переступить через порог спальни. Женщина уже должна была начать догадываться, что он над ней проделал что-то позорное.
И все-таки надо было итти.
Шаповал вошел в спальню. Женщина была уже одета. Забившись в угол, она обожгла Шаповала взглядом ненавидящих глаз.
Не глядя на нее, Шаповал кивнул головой на дверь:
— Идите, гражданка... Я подшутил над вами и каюсь, — я женат. Мне этого не надо.
Женщина рванулась к двери.
— Негодяй! — выплюнула она с ненавистью, выскакивая вон.
Шаповал и Оля убито сели друг против друга возле загроможденного нетронутыми яствами стола.
— Убедилась, Оля? — спустя минуту спросил виновато Шаповал.
— Ах, какая дура я! как мне тяжело, — клеймила себя и сознавалась Оля.
— Меня прости, Олечка — поднялся к жене Шаповал.
Оля покачала головой и улыбнулась через силу.
— Мудрец — муженек у меня!.. Вот мудрец! Эх ты, калека моя кособокая!
Шаповал сговорился с Олей впредь ее щадить.
Вскоре после этого события Шаповал оказался в Георгиевске, где и ухватился за восстановление завода.
Шаповал, приехав из Москвы, знал, что в Электросельстрое были выписаны три командировки. Для Полякова он взял себе путевку на руки, по двум другим должны были приехать на завод инженер и старший монтер.
