Русаков подсел к книге. Задавая то тот, то другой вопрос заведующей, для того чтобы играть свою корреспондентскую роль возможно естественней, он тревожно искал в книге имя Лени Лугового и чуть побледнел с облегченным вздохом, найдя его.
Но в книге было указано также, по каким палатам размещены дети. Всего комнат с детьми семь. На каждую комнату приходилось от пяти до двенадцати ребятишек. Девочки и мальчики были вместе. Леня Луговой — в седьмой комнате.
— У вас ведь няньки, наверно, меняются поминутно? Как вы детей не путаете? — вел подготовку Русаков.
— Няньки меняются. Идут ведь только, чтобы через неделю устроиться где-нибудь на лучшее место... Но детей мы знаем. От одной попечительницы мы получили когда-то медальончики детям на шею, в них и вписывается всегда имя младенца и чьих он родителей. Бывает, что няньки и не знают, как называть, так кто-нибудь скажет, а чаще по медальончикам читают, если надо.
— А как питание, одежда?
— Ах, питание! А одежда — уж и не говорите...
— Ну посмотрим, посмотрим это! Я от «Ара», знаете, привез вам капоров; башмачков и рубашонок.
— Вот спасибо, хоть заграница о нас заботится!
— Пойдемте, покажите ваших питомцев.
— Пойдемте... Первый номер посмотрим сначала?
— Давайте с первого начнем, там, кажется, меньше всего детей, а в общем — не важно.
— Можно с первого.
В первом номере было шесть малышей, представлявших довольно самостоятельное поколение ребят, частью расположившихся на полу для производства какой-то строительной работы из папиросных и спичечных коробок, частью блуждавших возле постелек.
— Это старшенькие, — объяснила Сухачева.
— Да, обнищалый народ! — согласился Русаков, пробежав по убогоньким ситцевым рубашонкам и босым ногам игравших ребят. — Ну, посмотрим, что вы за существа... Я для отчета хочу узнать, сколько детишек имеют имена родителей и сколько сироток, — объяснил Русаков, останавливая первую попавшуюся девочку к открывая у нее медальончик.
— Пожалуйста! — пригласила Сухачева.
«Ирина Звягина. Взята от умершей в родильном приюте матери», — прочел Русаков.
И он удовлетворенно кивнул головой Сухачевой.
— Это у вас хороший порядок. Можно только похвалить.
— Да если бы от нас зависело, разве дети были бы так одеты?
«Владимир Столкарц. Подкинут в квартиру доктора Столкарца в июне 1918 года», — продолжал знакомиться с медальонами Русаков.
Он намеревался осмотреть всех ребят, не спеша и записывая в книжку пометки. Ему нужно было дождаться багажа с вокзала и, главное, подговоренной в пособницы жены священника.
Он попросил Сухачеву продолжать свои обычные дела, ловко избавляясь от ее присутствия. Обошел еще две палаты. Убедился, что няньки сплошь и рядом не знали, как зовут детей.
— Приходят ли родители к тем деткам, у которых есть кто-нибудь живой? — спросил он в одной палате няньку, записывая происхождение одной девочки, очевидно, имевшей, как и Леня, родителей.
— И-и, товарищ! Кто сюда отдаст, если собирается довести до ума ребенка.
— А много умирает здесь?
— Да, все время меняются. Вот до четырех лет только и выжил один.
Русаков заспешил в седьмую, чувствуя, что скоро должна прийти подговоренная им сообщница.
Действительно, он услышал, как Сухачевой сказали, что пришла дама выбрать приемыша, после чего Сухачева сейчас же вышла на лестницу.
В седьмой Русаков обратил внимание на полторалетку-ребенка, усердно сосавшего в постелечке собственный палец и исподлобья безразлично обозревавшего все происходящее вокруг него.
Это было миниатюрное воспроизведение открытого лица Льолы с вьющимися, длинными не по возрасту кудряшками.
«Леня! » — решил Русаков.
Но увидев его не в яркой голубенькой рубашонке со сборками и застежками, не в той полузакрытой кружевом коляске, в которой он представлял себе растущим своего сына, а в приютской ветошке, на сомнительном матраце деревянной кроватки, откуда ребенок уныло озирал других детей и уставился на вошедшего с нянькой отца, —Русаков подавленно поник головой, продолжая свой обход.
Он осмотрел медальончики. Дошел до пискленка, показавшегося ему родным, открыл алюминиевую рамочку.
«Леня Луговой. Остался от родителей в 1922 году».
— Как зовут этого щегленка?
Отвернулся от сына и показал на девочку, трепавшую сверток куклы из ваты и ситцевой оберточки.
— А у ней написано! — покраснела нянька, направляясь к девочке и намереваясь открыть медальон.
Но Русаков уже узнал то, что ему было нужно. Нянька детей не знала. И он быстро остановил женщину:
— Не надо, не надо! Я только что записывал, теперь помню: Вера она.
— Да, Вера, — подтвердила нянька.
— Ну, вот что, нянюшка... Я сяду здесь возле окна, мне нужно перерисовать вашу детвору и их улей... А вы принесите пожалуйста мне какую-нибудь доску поровней, подложить под бумагу. Можно достать?
— А может быть, столик лучше?
— Не стоит возиться со столиком. Что по легче.
Нянька вышла. Русаков быстро подошел к сынишке,
