Две-три минуты панических сборов у соседей — и комната смолкла. Стебун заснул. Проснулся утром поздно и твердо, будто все концы дум о людях, итог разрыва с женой, кончившей самоубийством, вместе с дымом пороха из кольта выпустил в воздух.
Все шло так же, как всегда. Ничего особого. Нечего выходить из себя.
Он начал умываться под краном и услышал, что одновременно с ним возится кто-то в ванной, отпустив воду и звякая тазом.
Вооружился полотенцем. Хотел вытереться и начать завтракать, и вдруг всплески воды за стеной прорвал панически придушенный девичий крик, а одновременно перегородка комнаты затрепетала от ударов из ванной.
— Помогите! Караул! Ой-ой! Ради бога! — будто кричащего охватило пламенем.
Стебун выскочил в переднюю и ринулся в ванную.
— Что такое?
Никакого полымя не было.
Фирра Файман, способная сесть на корточки перед гиеной и колоть ей глаза булавкой, нагишом забилась в угол ванной и, дрыгая ножкой, одной рукой прижимала к животу рубашку, а другой показывала в промежек между колонкой и стеной и визжала:
— Крыса! Крыса! Там крыса!..
И дрожа будто от страха, когда Стебун с всполошным изумлением оглянул ее, стрельнула глазами на мужчину отчасти со жгучим любопытством, отчасти с издевкой стараясь угадать, как он поступит.
Стебун, крякнув и забегав по ванной глазами, вдруг поймал блеснувший плутовством взгляд девицы.
Фирра строила глазки, уверенная, что разожжет вспышку женобесия у квартиранта.
— Тьфу! — вышел из себя Стебун. — С жиру беситесь, так других не трогайте! Если я возьму сейчас эту красавицу за уши да проведу к папаше и мамаше в этаком виде? Запищите, что нехорошо?
Фирра подпрыгнула.
— Нахал!
Стебун с злой усмешкой захлопнул дверь и заспешил в комнату.
У него уже второй раз затрещал телефон.
Стебун взял трубку.
Звонила из губкома секретарша Агитпропа, сообщавшая, что его спрашивал Захар и что из уездных комитетов его ждут товарищи для согласования вопроса об открытии уездных партийных школ.
— Надел шляпу и иду! —сообщил Стебун.
Через десять минут он был у себя в отделе.
Агитпроп — идеологический кулак губкома, а заведующий этим отделом — главк, без которого не совершается никакой работы по пропаганде очередных задач партии в массах. Многое может сделать только сам этот главк. Сейчас — сговор по кремлевскому проводу с каким-нибудь виднейшим членом правительства и настойчивый нажим с получасовым уговариванием какого-нибудь народного комиссара в необходимости выступить с докладом на районном митинге. Одновременно беседа с антирелигиозниками-агитаторами. Тут же — сговор с редакциями газет о проработке заинтересовавшего рабочую массу вопроса; прием отдельных посетителей и работников-партийцев. Вечерами неизбежные собрания и заседания.
Бурлит Агитпроп.
Одна девица-партийка висит на телефоне, изнемогая в переговорах с докладчиками, более доступными, чем занятой народ Кремля. Другая выписывает наряды на транспорт и по другому телефону командует заказами на подачу автомобилей, мотоциклетов или пролеток. Две машинки выстукивают тезисы, удостоверения, лозунги к предстоящим демонстрациям, инструкции кружкам и районным агитпропам. Сотрудники двух губкомовских журналов и «Рабочей Москвы» в соседней комнате хлопочут о выборке материалов. Секретарь отдела товарищ Бархина верховодит этим аппаратом, попутно устраивая и личные дела то совещающихся в одной из комнат, то толкущихся от стола к столу агитаторов.
Скоро очередное празднование Первого мая. Брызжат через окно зайчики весеннего солнца, начата кампания, и зевать некогда.
А тут пожарная встряска...
На крупной текстильной фабрике рабочие прядильного отделения остановили работу. Ожидается присоединение других цехов. Захар прибежал к Стебуну.
— Знаете о бузне? Посылаете кого-нибудь?
— Сговорился с Кердодой и Жбановым от Текстильного треста. Буду и сам там. Если своими силами не урезоним, придется оторвать Калиныча.
— Кердода? — Захар задумчиво помялся, перекраивая план Стебуна, и потянул носом, как-то значительно поправляя пенснэ. — Кердода? — еще раз повторил с возрастающим сомнением. И безапелляционно решил: — Знаете что, Кердода парень без огонька — ничего не выйдет! Позвоните Тарасу, он хотя и занят, но сам в пожарных случаях просил его вызывать.
— Тараса? — недовольно поморщился Стебун. —Этот пожарный наговорить-то наговорит, но может статься так, что только масла лишь плеснет в огонь.
— Почему?
Стебун мелькнул взглядом по Захару, соображая. Тарас — много пишущий литератор. Зашибает деньги, о чем рабочие знают. В партийной верхушке один из ее столпов. Понятно, что Захар за него не прочь уцепиться. С другой стороны, Кердода — забойщик и теперь, кайлящий посвойски, куда его ни ткни, глыбы простецкой правды и обезоруживающий одними своими междометиями у рабочих всякое недовольство. Обе величины совершенно несоизмеримы.
Стебун выложил свое раздумье.
— Рабочие, — указал он, — знают, что Тарас получает уйму денег за книги и живет графом. Кто-нибудь может сказать об этом или выкрикнет с места... тогда разговаривать будет трудно...
