Перед открытием собрания члены клуба ввалились один за другим. Пришел с Тарасом и Диссманом прибывший в Москву из Харькова непоседливый атлет Токарев, работавший в украинской партийной верхушке. Увидев Юсакова и Стебуна, которых знал по Украине, Токарев обрадовался и присоединился к компании.
Стебун кивнул ему на стул.
— Совсем в Москву? — осведомился он.
— За новыми песнями! —с особым значением засмеялся Токарев. — Директивы надо получить...
— По национальному вопросу?
— Э-ге!
Все улыбнулись. Украинские работники были осуждены центром за русификаторство и должны были сговориться о выпрямлении линии, — об этом и говорил провинившийся больше всех Токарев.
Юсаков, работавший на юге и подвизавшийся ранее со всеми прибывавшими теперь оттуда товарищами,
кивнул Токареву головой на Диссмана, сыпавшего возле соседнего стола возражения против кого-то с обличающими ильичевскими оттяжками слогов в речи:
— Что этот ваш ферт?.. Прогнали вы его с Украины, что ли?
Стебун покосился в направлении кивка головы Юсакова и также вопросительно остановил на Токареве взгляд.
Токарев засмеялся, повернувшись так, что чехол на кресле под ним перекрутился чалмой, и с протестующим смехом отверг предположение.
— Попробуй прогнать такого!.. Вы разве не знаете, что у него там неудача?
Юсаков кольнул взглядом южанина, поощряя его продолжать. Стебун не шевельнулся, вопросительно косясь.
— У него же замашки, вы знаете, султанские. Гарем завести жена не дает, так он хоть так нашкодит. Ну, и наблудил, как кот, а потом — в кусты. На веранде в особняке какая-то психопатка повесилась прямо перед его дверью...
- Ха! Кот!
Юсаков, не подозревавший о том, кто может быть этой повесившейся женщиной, с гадливостью мелькнул в сторону Диссмана взглядом, а Стебун скрипнул стулом, напрягая жилы.
- А-а!..
У него сощурились глаза от запрыгавших перед ним огней. Если ни Токареву, ни Юсакову не могло притти в голову, кто несчастная жертва такого расчета с жизнью, то Стебун не мог усомниться в этом ни на одно мгновение.
Такой конец нашла себе, несомненно, Зина.
Звук животной злобы скрипнул и увяз в передвинувшихся челюстях крепкого Стебуна. Он лишь несколько тяжелей навалился на стол, но попрежнему безмолвно продолжал слушать сообщение Токарева.
Харьковец же дополнил свою информацию.
— В прежних краях Диссман, понятно, после такого реприманда работать не мог. Пришлось посовеститься. Куда попало если переехать — не найдешь большого поприща, вот он и устроил, чтобы его отозвали сюда для работы на первое время в качестве ректора какого-то университета...
— Диссман — ректор?! — ахнул Юсаков.
— Да что же... У него высшее образование, а пыль пустить в глаза он умеет.
— Умеет! — согласился Юсаков.
Стебун не мог больше. Будто десятком тяжелых тюфяков со всех сторон без передышки бухало раз за разом беззвучно по его голове, она пухла, и он готов был потерять рассудок.
— Кх-г!..
Он резко встал, крякнув, и, ничего не сказав, вышел в коридор, надеясь там одуматься и взять себя в руки.
В коридоре разговаривали и будто только ждали его.
— Начинаете, товарищ Стебун? Полно народу!
— Начинаем! — отсек он, поворачиваясь немедленно снова к двери комнаты.
Надо было так или иначе открыть дискуссию, высидеть все собрание и только после этого растирать то место, по которому ему нанесен был жизнью новый удар.
Стебун пошел в зал.
Поздно вечером, после собрания клуба, Стебун не сразу пошел домой. Сделал крюк по улицам, обой
дя Тверскую и Трубный.
С мозжащей усталостью душевной встряски, превратившей в мешок его тело, вошел в комнату и издерганно опустился на постель, мучаясь тем, что инертно толклось и стучало тяжелыми жерновами в голове.
Почувствовав подушку и взглянув на стену, вдруг услышал визг и вздрогнул. Словно обои перегородки с дешевыми выцветшими рисунками зевающих львов сунулись в него сотнями дразнящих, заплескавшихся языков. Хохот горластой мужской глотки за перегородкой дернул его по нервам, чей-то визжащий смех продребезжал как аккомпанимент хохоту, и ударились в ухо отрывки фраз:
— Катя-а-ах!.. вверх! Петя, ой-ды! Катя-аах! Петя, ой-ды! Да сзади!..
— Ха-ха-ха-хо!..
— И-и-и-и!..
Взвизги и крики врезались в печень и рвали на куски мозг.
Стебун толкнул кулаком в перегородку. И, мелькнув вокруг взглядом, задержал его на заряженном когда-то кольте, который издавна лежал без надобности на столике между книгами, лампой и письменными принадлежностями.
Стебун еще раз решительно и зло затарахтел в стену.
Но это сердитое предупреждение вызвало только новый ответный взрыв хохота.
Стебун вскочил. Постоял мгновение. Поднял в потолок дуло кольта и нажал курок револьвера.
Бах! Бах! Бах!
Выстрел за выстрелом три раза прогремели, дырявя потолок, потрясая стены и продолжая гудеть даже после того как Стебун уже бросил кольт обратно и улегся. У соседей все замерло, как будто их вымело из комнаты. Полминуты там никто, очевидно, не решался раскрыть рта. А затем боязливый шопот:
— Воля ихняя!
— Убьет, а потом судись!
— Я говорила...
— Давайте расходиться!
Так бы и давно.
