А свернутая винтом в остаток материнского платка крохотная украинская гражданка, будто тоже понимая что-нибудь, ерзнула и внезапным подтверждением слов матери сразила Льолу.
— Год! — пискнула и она с неожиданной серьезностью.
— Ха-ха! Вот-то старуха! — прыснула Льола. — Скоро невестой будешь.
Ребенок очевидно настолько привык к вопросу заговаривавших с нищенкой прохожих и к повторяющемуся однообразному ответу матери, что стал отвечать сам.
Льола дала женщине подаяние и, кивнув ей головой, заспешила к кончившему свой экскурс и досадливо скосившемуся на нее Придорову.
— Кх-кг! — отхекнулся он.
Льола знала, что после этого последует нравоучение, и про-себя усмехнулась.
— Думаешь, сделала доброе дело? К большевикам пусть идет, на харчи попробует просить...
— Она не виновата, что у большевиков нет золотых приисков, чтобы всем помочь, а мы не обеднеем, если дадим на хлеб женщине.
— От большевиков за это получим спасибо. Их нищие, советские. Развели... Их и сгамкает когда-нибудь эта прорва. Тебе какое дело до всякой?
Льола вспыхнула.
— Я такая же нищая, да еще несчастней... Эта хоть ребенка пытается спасти, а я своего почти сгубила. И виноваты в этом не большевики.
Придоров скривился, ограничиваясь жестом беспомощности.
— А! — воскликнул досадливо и коротко.
Льолу вдруг охватила смертельная тоска. Мысль о собственном ребенке вдруг как острие длинной иглы впилась в самое больное место ее сознания и вкололась в мозг.
Льола почти не помнила, как дошла домой.
Она не могла больше подавлять вспыхнувшего в себе материнского чувства. Входя в дом, она уже решила послать по секрету от Придорова в приют прислугу, передать для ребенка одеженку и сластей и удостовериться, что он жив.
Придоров достал еще два пятака 1883 года. Раза два он вынимал их из ящика и подолгу рассматривал. Вдруг собрался и поехал в Харьков.
Льола, пользуясь случаем, сговорилась со служанкой и снарядила ее в детский дом.
— Не верь, если будут говорить, что Леня здоров и ничего ему не нужно. Добейся, чтобы увидеть своими глазами мальчика, и тогда мне все расскажешь, — просила она Лушу.
Луша — кухонный атаман. Уроженка веселого Хорольского уезда, подметившая спесь в Придорове и прозвавшая «малахольным президиумом» хозяев за господство Придорова над Льолой.
Хозяйку девушка любила.
Она укладывала в корзинку гостинцы для ребенка и еле удостоила Льолу смешливым взглядом.
— А то я не знаю, барыня...
Льола прощала служанке вольности.
— Знаешь, само собой, — внушила она, — но твое дело — сторона, а я мать. Посмотри, не обижают ли его другие дети... Поясочек повяжешь на нем в две петельки, когда оденешь рубашку. В красном колпачке и красном пояске, — а головка у него черная, — как куколка будет Ленька!
— Да, барыня, все сама знаю, чего учите!
Льола знала, что она может положиться на девушку. Луша же год назад и сдавала ребенка в приют и еще тогда угадала, что мальчика сбывает с рук хозяин. Хозяйка, наоборот, насиловала себя, чтобы скрыть слезы.
Но Льола после этого больше не заговаривала о ребенке, а Луше и подавно приходилось молчать, хотя девушка и порывалась, как могла, выразить хозяйке сочувствие.
У Луши был звонкий голос степной певуньи; она все время пела. Подметив, что Елена Дмитриевна Делается иногда веселей от буйного задора ее песен, она нарочно, лишь только замечала хозяйку грустящей, начинала так заливаться на весь дом, что Льоле приходилось или смеяться или утихомиривать служанку.
Поручение хозяйки проведать ребенка обдало девушку переполохом радости, и она поглупела на полдня. Но из приюта пришла оглушенная, ничего не понимающая в том, что произошло.
Ошиблась ли она, показалось ли ей, или она плохо помнила, но сдавала она в дом одного ребенка, а показали ей другого, уверяя, что этот мальчик и есть Леня Луговой. Это был белобрысый бутуз, крепкий, забавно хватавшийся за юбку няньки, которая ввела его. Однако он не мог быть тем мальчиком, которого она когда-то принесла сюда, получив его из рук Льолы.
— Но это Леня, — заверяла смотрительница дома в ответ на растерянные расспросы служанки. И Луше пришлось отдать мальчишке гостинцы.
Уверилась — не уверилась она, но делать было нечего. Льоле сказала что мальчика видела, и что он вырос. Однако она скрыла свои сомнения, для которых не могла все равно придумать объяснения. И в растрепанных чувствах через силу успокоилась на мысли, что в доме лучше знают приемышей и их родословную.
У Льолы полегчало на душе.
Но одной уверенности в том, что сын жив, молодой женщине теперь оказалось слишком мало. Потянуло еще сильнее, чем прежде, самое к Леньке.
