Благодатно да пряно в плодоносном предгорьи, среди хуторского холодка, подсиненного яснолазурным небом. О чем-то журчит здесь день и ночь переплескивающаяся через дикое случайное каменье речка; дружно и парадно-блескуче высыпают звезды; лишь наступят потемки, раскатываются по утрам чижи; из каждой щели амбара, погреба, клуни и сенцев обдает пряным запахом продуктов и пшеницы; в конюшне отфыркиваются три коня и две коровы, но все это— чужое. Пономарев не даст даром из этих запасов и косточки от абрикоса, постарается сам еще отнять у другого последнее.
А у батрака хоть бы четыре стены были, где пережить до весны.
Шевельнулся Колтушин вместе с камнем, на котором сидел, снял с головы растерянно и беспомощно фуражку, качнул головой.
— Где там до экономии, Аверьян Гаврилович? Хоть бы так кто пустил пережить... Буду просить совет, чтоб помогли. Главное, быков до весны передержать.
Опустил с покорностью судьбе голову, будто считая в порядке вещей интерес хозяина к его делам, не без надежды подумал:
«Может, на зиму оставит? »
Но это Пономареву было незачем делать, а о другом погорельцу и думать не хотелось.
— Совет-то там переизбрали, знаешь?
Пономарев спрятал зловещую улыбку в усы и процедил в пояснение:
— Теперь наш гражданин, Никанор Сорокоухов, станичной властью там... Председатель...
Афанасий больше приник к земле, шевельнув головой так незаметно, что и не увидел этого Пономарев. Сообщение было для батрака ударом. «Наш гражданин» — это означало старозаветный казак, который из принципа оставит без помощи иногороднего крестьянина, если такой обратится с просьбой в совет.
— Что ж, придется на станции или где искать работы! — покорился обстоятельствам погорелец.
Пономарев повернулся спиной к солнцу, и в белесопрозрачной поднебесной пустоте двора его фигура в черном полурасстегнутом бешмете с обугленно-смоляной бородой и набалдыжинами выстеганных в мерочку плеч угрюмой тучей шевельнулась на батрака с жадно подавленным вопросом:
— А быки?
Он начал топтать ногой переползавшую по сушняку дворовой травы козявку и напряженно нагнулся к носкам сапог, скрывая, что ожидает ответа с горящими от нетерпенья ушами.
— Придется продать.
Пономарев облегченно выпрямился.
— Так... Не везет тебе!
Пошел к столу
— Иди вечерять.
Спустя две недели срок найма батрака кончился. Пономарев позвал Афанасия рассчитываться. Он сидел за столом после обеда. Он еще с утра предупредил работника, что сегодня рассчитываться, но оттягивал расчет, хотя и знал, что Хима уже увязала в узелок одежу, а Афанасий приготовил телегу. Воля была его, и он дотянул до вечера.
— Получай казну! — отсчитал Пономарев деньги, высыпав кучу бумажек перед собой и подвигая ее работнику.
Афанасий проверил, собрал и увязал в платок деньги. Засунул узелок в карман свитки, не придавая значения тому, что казак с хищной прищуркой глаз косит за каждым его движением. Нахлобучил шапку.
— Ну, спасибо за все, Аверьян Гаврилович! Запрягу, попрощаемся да и поедем.
Расчет был получен, а в дальнейшем Колтушин и сам не знал, куда приткнется теперь. На станции Невинномысской предстояло искать удачи, туда и решил он ехать с дочерью. Тяжело повернулся к Химе, ждавшей его с узелком.
— Постой, — остановил его хрипло казак. — Продай мне быков...
— Так чего ж, Аверьян Гаврилович... Вы, сколько они стоют, может, не дадите, а продавать мне их надо.
— Не обижу и я, дам больше других. Мне, сам видишь, без быков в будущем году не обойтись.
— Покупайте, если платить хотите по совести.
— Тебе же добро хочу сделать... Сколько хочешь за них? Все одно — куплю.
Погорелец помялся, собрался с духом.
— Сто, Аверьян Гаврилович, для капитала, да две десятки туда-сюда...
— Сто двадцать значит?
— Сто двадцать.
— Это с других столько, а мне бы можно и подешевле за то, что выручаю тебя... Ну, да ладно, — богатей, богатей! Пускай на Кубани прибавится одним хозяином... Ха-ха!
Пономарев зловеще усмехнулся и, вытянув снова кожаный кисет с деньгами, немедленно отсчитал запрошенную сумму.
— Не торгуюсь, видишь. Получай да радуйся, что у хорошего хозяина работал.
Афанасий, чуть смутившись неожиданностью сделки, не заподозрил, тем не менее, угрозы в поведении хозяина, подумал только, что казак задается и куражится.
Хозяйка, женщина с перехватом за средние годы, с полнощекой и конопатой зубоскалкой Ефросиньей возилась с тестом для хлебов из новой пшеницы и искоса наблюдала за происходящей сделкой, не упуская ни одной подробности. Хима, готовая сказать всем «прощайте» и последовать за отцом, сидела на скамейке и ждала.
Погорелец, получив деньги, кивнул дочери. Вдвоем повернулись к хозяину и к бросившим тесто женщинам.
