А потом я начал писать рассказы. Я погружался в прошлое — не потому, что оно было такое чудесное и мне хотелось бы снова туда попасть, нет, просто. тот мир был знаком и понятен, у него было начало и мне, автору, было известно, чем он закончится. И я рисовал картинки оттуда, из холодных девяностых: например, про парнишку, который хочет продать иностранцам свою коллекцию советских юбилейных рублей, как он идет на Арбат и высматривает в толпе пару американцев, как идет вслед за ними и мечтает, что вот сейчас, они выйдут с арбатской толкучки, пойдут к метро — а он тут и подкатит к ним, вдали от арбатской шпаны и ментов, и на своем неплохом английском предложит им купить за сотню долларов свое сокровище. и как он потратит деньги, как купит подарки родителям. А на выходе с Арбата американцы садятся в припаркованную иномарку и уезжают. Или вот, лирический рассказ про студента, приехавшего откуда-то из провинции, который подрабатывает в ночном ларьке и живет в общаге, и влюбляется в одну девушку, которая часто покупает у него сигареты, начинает заговаривать с ней, она отвечает ему. И вот однажды он, набравшись смелости, приглашает ее на свидание, а она, с сожалением глядя на него, озвучивает свои тарифы: сколько в час, а сколько — на всю ночь. и, разумеется, цены в свободно конвертируемой валюте. Это были рассказы без особого сюжета, в них почти ничего не происходило, только простые и банальные вещи, из которых и состоит наша жизнь. Но я старался передать атмосферу тех лет в сломавшейся стране с ее запахом курева на морозе, обедневшими неухоженными городами, растерянными людьми, ищущими тепла. Стихи тоже писались, и не только пошловатые:
Однажды я шел на работу ранним утром — послан был убирать центр отдыха, что-то вроде спортивной базы с бассейном, и явиться нужно было аж к шести утра, благо, оказалось место недалеко от дома, и шел я прохладными, не проснувшимися еще улицами. На углу пустыря (сухая коричневая земля, пыльные колючки, незаконно сваленная куча мусора) стояла ешива — религиозное учебное заведение для мальчиков. За забором, затянутым голубой пластиковой тканью, виднелось массивное здание синагоги и вагончики, в которых жили ученики. У заднего, технического выхода, рядом с зелеными мусорными баками, я увидел несколько книг, брошенных прямо на землю — в глаза бросилась кириллица на обложках, и я замедлил шаг. Толстой, томик рассказов Чехова. и в мягкой дешевой обложке — Библия… Я наклонился, чтобы прочесть мелкий шрифт — просто не верил своим глазам. Ах, ну конечно: Ветхий и Новый Завет. Теперь все стало более-менее понятно. Семья репатриантов отправила сынишку учиться — не устояли перед выгодными условиями (рекламой школы "Возвращайтесь!" были забиты все газеты и оба радиоканала на русском. Возвращайтесь к вере, в смысле). Полный казенный кошт, минимальная плата, и, как уверяют — прекрасное образование! А немного традиций помешать не может — мы же все, в конце концов, евреи. Вот и снарядили отпрыска сообразно своим интеллигентским представлениям: как же без книжки под мышкой, без томика полюбившейся с детских лет классики? Ну и по специальности, понятное дело, а