— Окончательные варианты уже представлены на суд коллегии Наставников, — сказал он, — Завтра мы огласим свое решение. По традиции, механикос Мусейона не имеет права голоса на подобных обсуждениях, касающихся Библиотеки, но. все же я хотел бы услышать твое мнение.
— Мудрость иудейского народа не подлежит сомнению, — осторожно начал Герон, — Насколько я понял, история, написанная юношей, базируется на ваших священных книгах. И все же идея всеобщей любви и примирения показалась мне. преждевременной, что ли. Возможно, волк и будет жить рядом с агнцем, но вот гордый римлянин рядом с грязным варваром — вряд ли. Да и не всякий грек согласится облобызать иудея — уж тебе-то, Фило, это известно прекрасно. Что же касается языка — по-моему, никаких нареканий здесь быть не может. Из малыша Ясона получится прекрасный Хранитель Библиотеки!
— Да, да, — рассеяно ответил Филон, медленно прокручивая манускрипт перед собой, — Между прочим, юноша усвоил многое из того, что я преподавал ему. Вот, например, это место:
— Отчего же? — поднял брови Герон, — Поясни, друг Фило!
— Не обижайся, Геро, но только такой далекий от Бога человек, как ты, может вообразить себе, будто история Ясона имеет свои корни в богодухновенном Переводе Семидесяти! Увы ему, но это не так по сути своей. Неужели ты не понял: главный персонаж трактата, этот рабби, которого он тщится выставить Машиахом — просто выскочка и самозванец! Нарушающий святость Шаббата, возлежащий с блудницами, грешниками и гоями (извини, Геро), не чурающийся египетского колдовства — какой же он Помазанник? И ко всему прочему, в самом конце истории его распинают, как последнего разбойника! Горе тому народу, чьим царем станет этот проходимец! Ясон бен-Йосэф — старательный ученик, но. Я знаю, что за манускрипты он читал в Хранилище Библиотеки — не стоило их ему читать, нет.
Герон задумался на минуту, а потом хитро усмехнулся в бороду:
— А это замечательно, клянусь Зефсом! А я-то, старый дурак, не раскусил до конца его замысел. Юноша прав, Фило, тысячу раз прав! Все эти велеречивые пророки, ведущие за собой беснующиеся толпы, все эти прозреватели грядущего — все они на поверку оказываются или ловкими жуликами, или до глупости наивными бедолагами. Знаешь, было время, когда я полагал, будто концепция Единого Творца более здравомысленна, нежели наши греческий и римский пантеоны. Но теперь. теперь я понял: наш, человеческий разум — одинок в этом мире. Возможно, у природы тоже есть разум, но он не таков, как наш — ему чужды сомнения, любовь, ненависть. Он бесстрастно соблюдает свои законы, только и всего. Он холоден, Фило, как свет луны нынешней ночью. А вот идея Единого Творца, дарованная толпе — это страшное оружие. Боюсь, грядут времена, когда и тень сомнения в истинности Учения станет преступлением, и диспуты перестанут сотрясать старые стены Мусейона, ибо спорить будет опасно, а добродетель будет заключаться в догматической приверженности Закону. Впрочем, не это главное, Фило. Возможно, юноша и написал свой труд немного, как говорится, не в тему, но все же — каков твой
— Мой
— Что же ты выберешь? — спросил Герон, — Возможно, в твоих руках сама судьба юноши. Место Хранителя — это гарантированное будущее, а он действительно хорош, Фило, он может стать одним из тех, кто приумножит славу Мусейона.
— У меня впереди целая ночь, — медленно сказал Филон, — И я приму верное решение.
В очаге, потрескивая, догорали поленья, отдавая последнее тепло. Два старых философа молча смотрели на красные угли, думая каждый о своем, и их трудные мысли, подобно дыму, покидали комнату и медленно и без остатка растворялись в мировой тьме.