Не в Тему полностью

Филон криво усмехнулся, мотнул головой — ему хотелось отложить манускрипт и спорить, спорить с другом и соперником, но того уже не было рядом, остались только написанные им строчки. И Филон продолжал читать. А вот это о Библиотеке: "Мое сердце ноет, когда я смотрю на эти стеллажи свитков. Смотритель Димитриус и все, кто наследовал его должность, исповедовали мудрую идею: нужно собирать все, не отвергая ни одной мысли, ни одного рассказа. Но я предвижу другие времена — придут рабы единого бога и станут беспощадно вымарывать все, что неугодно им. Каезару Юлиусу было просто все равно — и часть библиотеки сгорела. Но придут те, кому не все равно, и они могут уничтожить оставшееся. Клянусь своим местом в ладье Харона, я не хотел бы дожить до этих времен.".

— О нет, как ты неправ! — шептал Филон, — Когда весь цивилизованный мир дорастет до идеи Единого Бога, настанут чудесные времена, удивительные! В Торе заключена вся мудрость нашего мира, и все, все будут изучать ее, а другие, ложные идеи, просто не будут появляться на свет!

"День, в который ты ничему не научился — пропал даром".

"У таких разных народов — такие одинаковые божества. Мифы — это истории о непонятном".

"Если человека сильно испугать, он отдает последнее. А если испугать целый город или целый народ, то на этом испуге можно очень много заработать. Таким образам, культ любого бога — это всего лишь вопрос денег".

Филон откладывал манускрипт, вставал с кушетки, ходил по комнате, размахивая руками и что-то бормоча себе под нос, потом снова садился и вчитывался в папирус, поднося его к самым глазам, хмурил брови, покусывал губы, подолгу сидел, глядя невидящими глазами в очаг, потом снова читал… Затем он медленно свернул манускрипт, посидел еще немного, глядя в пол. Медленно, тщательно подбирая слова, Филон обращался к тому, кого уже не было рядом и кто не слышал его, и потому не было нужды произносить сказанное вслух:

"Прости, старый друг. Все, что я могу сделать для тебя — это позаботиться о том, чтобы в Мусейоне сохранилась память о тебе, как о великом механикосе. Твое имя будет выбито на стене главного зала Библиотеки, твои трактаты будут бережно сохраняться в горе Сераписа, и по ним твои последователи будут учить юношей… Но если всплывет эта твоя работа — о, в тот день я не хотел бы быть тобой, поверь мне. Господин Смотритель и господин Префект не простят тебе отрицания святости каезара Неро и Сераписа — на этих двух божествах стоит наша цивилизация. А я, Филон Иудей, скажу тебе: нет Бога, кроме Яава — истинного Бога, царя нашего мира, и учитель наш Моше — пророк его. Я всегда пытался объяснить тебе это, но ты не хотел слушать. Ты прочел Перевод Семидесяти и сказал, что это еще один сборник историй о богах и героях, но ты ошибся, бедный старый Геро! Хитроумность твоих машин — ничто по сравнению с мудростью Яава. Перевод Семидесяти — это Закон, данный Всевышним, это история великого народа, следующего великой цели. Придет день, и мы, иудеи, станем светом этого мира, и воцарится Помазанник, и народы будут молить о великой чести подержаться за край одежды иудея, потому что с ним — сам Бог, и праведники восстанут из мертвых к вечной жизни. А ты, друг Геро, так и останешься кучкой праха, потому что завтра твое старое тело, по обычаю гоев, сожгут на погребальном костре и пепел развеют со ступеней Библиотеки в море. Ты отверг Бога, и Бог отвергнет тебя. В новом мире, в Царствии Божием, твои машины никому не понадобятся — Яава и сын его, Помазанник, устроят все так, что не нужны будут никакие хитроумные приспособления, все будет происходить само, по велению слова праведников. Но это потом, в будущем. а пока — пусть греки не знают о твоем главном заблуждении, пусть помнят о тебе как о муже большой мудрости. Ты был хороший человек, Геро, ты заслужил это".