Я молчу. Прокручиваю в голове варианты ответа Адаму. Но, как назло, ничего путного придумать не могу. Ложь никогда не была моей сильной стороной. Да и грешно врать.
— Придумала? — спустя пять минут натянутого молчания спрашивает Адам.
— Нет, — отвечаю честно.
— Скажи правду. Мать избила.
— Что ты… Ты… — я хватаю ртом воздух, глупо тараща глаза на парня, который цепким взглядом впивается в моё лицо.
— Не прогадал, — вопреки моим ожиданиям, в его голосе слышу мрачные нотки.
Я жду насмешки, жду вопросов, но до больницы мы доезжаем в полном молчании. Я рассматриваю серый мокрый город за окном, пытаюсь привести мысли в голове в порядок. Я пытаюсь отстегнуть ремень безопасности, но справляться с одной рукой выходит крайне плохо.
— Адам, у меня не получается, — окликаю тихо молодого человека.
Он поворачивается ко мне, безмолвно помогает отстегнуть ремень.
В больнице Адам всё решает за меня. Узнаёт, куда идти, забирает у меня паспорт и заполняет какие-то листы.
— Молодые люди! Бахилы наденьте. Для кого на входе написано? — уборщица упирает кулаки в бока. — Что за люди пошли? Никакого уважения к чужому труду.
— Извините, ради Бога, — я прижимаю руки к груди. — Мы просто не заметили.
— Ну-ну, — женщина неодобрительно цокает языком и уходит, бормоча про распущенную молодёжь и современные нравы.
Я торопливо подхожу к корзине с бахилами, беру две пары. Тяну руку Адаму.
— Ой, ты мои забрал, — я вздрагиваю, когда наши пальцы соприкасаются и меня в очередной раз прошибает ударом тока.
— А ты как их напяливать собралась, святоша? — морщится раздражённо, а потом на корточки вдруг опускается передо мной. — Ногу подними.
Молодой человек раскрывает синий полиетеллен и подвигает его ближе к моим стопам.
— Адам, не нужно. Я сама.
— Слушай, меня совершенно не вставляет от того, что я вожусь с тобой, — цедит каждое слово сквозь зубы. — Ногу подняла!
Меня накрывает обида. Я поджимаю губы и, придерживая юбку здоровой рукой, поднимаю левую ногу. Парень быстро надевает бахилы мне на ноги. Выпрямляется.
— Пойдём. Нам на третий этаж, — говорит, надев на себя бахилы.
Под кабинетом очереди не оказывается. Меня принимают сразу же. Велят снять кофту, чтобы осмотреть и сделать рентген. Когда я складываю кофту на край кушетки, не сразу понимаю, почему в кабинете стоит такая тишина. Оборачиваюсь и натыкаюсь на хмурый взгляд травматолога и круглые от ужаса глаза медсестры.
— Девушка, кто Вас так избил? — доктор хмурится, поправляет очки на переносице. — Молчите… Вы живёте с родителями? — я киваю. — Состоите в отношениях?
— Нет, — я отрицательно мотаю головой.
— Вас бьют в школе? Одноклассники?
— Нет.
Мужчина проводит рукой по лицу.
— Травму Вы получили дома? — я киваю. — Если бы Вы были несовершеннолетней, я сообщил бы об этом в органы опеки, но в данном случае таких полномочий не имею. Пойдём на рентген, но я и так вижу, что у Вас перелом. Будем накладывать гипс.
Мужчина меня ведёт в соседний кабинет, где стоит тихий гул машин.
Доктор, обращаясь к медсестре, объясняет, что нужно сделать. Он старается быть внимательным, беспокоясь о том, чтобы всё прошло как можно быстрее и безболезненнее.
— Осторожненько, встаём сюда, — молодая девушка с красивыми чёрными глазами подходит ко мне и помогает мне пристроить руку в нужном положении. — Немного прохладно, да. Но нам нужно знать, где сломана кость. Есть ли трещины.
Девушка очень ласково сжимает мои плечи и улыбается так, что у меня сердце ноет. Она меня жалеет.
После процедуры мы возвращаемся в небольшой кабинет. Врач вновь смотрит на меня поверх своих очков, его выражение лица становится мягче. Он бесшумно готовит всё для наложения гипса, аккуратно мажет кожу каким-то охлаждающим раствором и заботливо говорит о том, что нужно беречь руку и соблюдать его рекомендации. Я вяло киваю, понимая, что всё это нужно будет рассказать родителям, которые точно не будут довольны тем, что я вернусь с гипсом. Они вообще больницы не любят, признают только молитвы и святую воду.
Когда гипс окончательно застывает, доктор снова обращается ко мне:
— Я настоятельно рекомендую бежать из дома, девушка. Перелом руки и следы на Вашем теле — это лишь цветочки. Кстати, Юля, принеси мазь от ушибов. Смажь девушке синяки.
Я молча кивнула, не вникая в смысл его слов. Медсестра быстро вернулась с тюбиком мази, и, почувствовав осторожное прикосновение ее пальцев к коже на спине, я вздрогнула. Боль от ушибов была терпимой, но тревожное ощущение от прикосновения чужих рук к спине заставило меня сжать зубы.
— Больно? Простите. Я очень стараюсь быть аккуратной.
— Всё в порядке, — говорю торопливо и сжимаю кулаки.
Я напоминаю себе, что это медсестра. Она хочет помочь. Её руки сейчас не сожмут мои плечи, чтобы причинить боль. И рука не скользнёт на шею, чтобы перекрыть доступ к кислороду.
Я думаю над словами врача. И Димы с Мишей. Все они правы. Мне стоит бежать. Съезжать из дома, где меня бьют. Где я боюсь каждого шороха. Где я цепенею от вида грузной фигуры.
— Вот и всё, — ласково говорит медсестра.
— Спасибо, — я надеваю кофту и замираю под прицелом взглядов.