Я хочу сказать что-то ободряющее, но слова застревают в горле. Вместо этого я глажу его руку, пытаясь передать через это прикосновение всё, что не могу выразить словами.
Нам с Димой девять лет, но мы оба понимаем, что смерть стоит на пороге нашего дома. Отцу поставили диагноз всего семь месяцев назад. За полгода мы с моим двойняшкой резко повзрослели. Из беззаботного детства нас за шиворот швырнули во взрослую жизнь, где каждый день наполнен стонами боли, запахами медикаментов и полной отрешённостью матери.
Мы с Димой больше не играем в войнушку с Мишкой. Теперь наша война — это тихие разговоры за закрытыми дверями, когда с кем-то громко разговаривает по телефону на кухне и звонко смеётся, будто ничего не происходит. А мы сидим в комнате, прижавшись друг к другу, и пытаемся понять, что будет дальше. Мы не знаем, как помочь отцу, но каждый день стараемся быть рядом. Дима читает ему вслух книги, которые раньше папа читал нам перед сном, а я держу его руку, когда он засыпает. Улыбка всё реже появляется на лице брата. Он стал слишком серьёзным и сосредоточенным.
За окном шумит жизнь — слышен заливистый смех детей, голоса прохожих, гул машин. Но здесь, в этой комнате, время будто остановилось. Каждый день похож на предыдущий, и каждый день я вижу, как папа слабеет. Иногда мне кажется, что болезнь не просто забрала его силы, но и украла кусочек его души. Но я знаю, что это не так. Не болезнь виной тому. Совсем не болезнь…
— Папа, я так тебя люблю, — шепчу со слезами, не имея больше сил держаться.
— А я тебя, моя принцесса. Девочка моя, пообещай мне, что будешь счастлива. Пообещай, что будешь любима.
Тогда я кивала, обещала, но не совсем понимала, что обещаю.
И сейчас, кажется, мне пришлось время исполнить своё обещание.
Я тогда ещё не знала, что то был наш последний разговор. Он говорил о любви, а думал только о нашей матери.
— Он получил удар в спину, — тихо говорит Дима. — В момент, когда любимая женщина должна была быть рядом и поддерживать, она… Когда так сильно любишь, как любил он, это убивает, — брат говорит это с пониманием дела.
— Дима, я больше не вернусь туда, — говорю твёрдо. — И я больше никогда не хочу её видеть. Я понимаю, что ненавижу её.
Брат поднимается и улыбается.
— Проснулась, мелкая? — и столько гордости в его голосе, что в горле встаёт ком.
— Жаль, что ты раньше не рассказал мне обо всё, Дима, — я качаю головой. — Я слишком сильно боюсь отчима. И её тоже. Я не могу быть уверена, что завтра не пожалею о своём решении. Страх перед ними выше меня.
— Алиса, — Дима вдруг резко поднимается с колен, выпускает мою ладонь и отходит к окну, — ответь, пожалуйста, на один вопрос. Он может показаться тебе… Он может ранить тебя, но я должен спросить.
Смолкает. Низко опускает голову и сжимает подоконник до громкого скрипа.
— На какой вопрос ты хочешь получить вопрос?
— Этот… блин… как же сложно… — Дима ерошит волосы, запрокидывает голову назад, а потом поворачивается резко ко мне, и я вижу, что в его глазах стоят слёзы.
— Димочка, ты чего? — я теряюсь, оглядываюсь.
— Он тебя насиловал? — спрашивает, вскидывает руку и зубами прикусывает костяшку большого пальца.
Я замираю в ступоре, опускаю голову на свою руку и отрицательно мотаю головой.
