Я перечисляю брату вещи, которые мне необходимы, и Дима уходит, поцеловав меня в лоб и утащив Ксюшу за дверь. Пока девушки нет, я подхожу к комоду, на котором стоят фотографии в рамках. Почти на каждой фотографии Ксюша стоит с Адамом. И везде молодой человек смотрит серьёзно. Серые цепкие глаза даже с фотокарточек смотрят в самую душу. Он будто родился подозрительным и серьёзным.
— Какой же ты? — я кончиками пальцев обвожу овал лица парня на одной из фотографий.
Дверь отворяется, я торопливо возвращаю рамку на комод и оборачиваюсь. Замечаю с улыбкой и теплом в груди, что глаза Ксюши блестят, а губы припухли.
— Димочка уехал, — смущённо бормочет девушка. — Ты есть хочешь?
— Нет, я не голодна. Спасибо.
— Ну, а что тебе предложить? Давай, я тебе дам домашний комплект одежды, чтобы ты переоделась. У нас не заведено ходить в уличной одежде по дому. А ты теперь будешь здесь жить. Поэтому правила для всех одни.
— Я не хочу мешать вам.
— Ты не будешь мешать. Мои родители очень хорошие люди. Мама разрешила, чтобы ты жила у нас столько, сколько тебе понадобится.
— Мне так неловко, — я прижимаю руку к груди.
— Не выдумывай, — девушка отмахивается. — Так, вот тебе одежда. Она совершенно новая, я ещё не носила.
— А я могу в ванную сходить? Я бы очень хотела принять душ.
— Я покажу тебе, где находится ванная. Больше меня не спрашивай, можно или нет. Всё можно. Ты здесь теперь живёшь.
Ксюша заводит меня в просторную ванную комнату, показывает, где брать полотенца, шампуни и гели для душа. Помогает мне обмотать гипс пакетом и скотчем, чтобы я его не размочила, и уходит. Я снимаю одежду. Замираю у зеркала, смотрю на своё бледное лицо, со впалыми щеками и синяками под глазами. Губы искусаны и обветрены. Волосы всколочены. Веки глаз красные от того, что я слишком много плакала последние сутки.
Я вижу кости на ключицах и рёбрах. Впервые я рассматриваю себя в зеркале, а не спешу отвернуться.
Я заметно изнеможена, слишком худа, и выгляжу серой. Неприметной. Скорее прозрачной. Опущенные уголки губ, чуть сведённые брови и загнанный взгляд.
Я расплетаю косу и провожу пальцами по прядям. Волосы уже ниже поясницы.
Мой взгляд останавливается на крестике, висящем на цепочке. К горлу подступает тошнота.
Я поднимаю руку и расстёгиваю цепочку. Осторожно кладу крестик на край раковины и понимаю, что больше надевать его не хочу. Не в ближайшее время.
Делаю вдох, прикрываю глаза и медленно выдыхаю. Я не отрекаюсь от Бога. Но больше жить так не хочу. Мать и отчим слишком яро доказывают свою любовь к Богу, вере и церкви. И они самые отвратительные, жестокие и бесчестные люди, которых только можно представить. После разговора с Димой я поняла, что лучше быть просто хорошим человеком и не поминать Бога всуе. Жить честно, радоваться жизни и не чинить другим зла. А что до церкви… Я вернусь туда, когда буду готова.
Я включаю воду в душе и встаю под струи воды. Раны на теле тут же начинает щипать, но я вопреки всему улыбаюсь. Волосы мокнут, липнут к плечам. Я мою голову. Одной рукой справляться совершенно неудобно, но я всё равно наслаждаюсь каждым мгновением. Я впервые за несколько лет моюсь без страха. Моюсь не торопливо, оглядываясь на дверь. Я нежусь под тёплыми струями, бережно прочёсываю волосы с маской, оставляю её на некоторое время. Скрабом прохожусь по телу. Я теряюсь во времени. Когда вылезаю из кабинки, вздрагиваю, наткнувшись взглядом на фигуру, застывшую у двери. Босые ноги разъезжаются в стороны, и я начинаю падать назад. Рука хватает лишь воздух, а я готовлюсь к болезненному падению.
Меня резко хватают за руку чуть выше локтя, сжимают пальцы на коже, но, боли совершенно не причиняют. Адам дёргает меня на себя, из-за чего я впечатываюсь в крепкое подтянутое тело, чувствуя, как воздух покидает лёгкие.
— Адам, что ты здесь делаешь? — спрашиваю сипло, распахивая глаза и смотря на молодого человека с неподдельным испугом.
Боже. Он видел меня обнажённой. Интересно, как давно он стоит здесь? Как давно смотрит на меня? Безумно горячая, обжигающая, будто кипяток ладонь ложится мне на спину, придерживая и спасая от падения.
Я чуть прогибаюсь в спине, торопливо пробегаюсь языком по губам, чувствую напряжёнными вершинками груди твёрдый пресс молодого человека. Боже мой, он будто из камня сделан.
— Зашёл принять душ, — говорит сухо, когда я восстанавливаю равновесие.
Молодой человек отступает, одёргивает руку, будто ему неприятно ко мне прикасаться, а я быстро хватаю полотенце и прикрываюсь от его насмешливого взгляда.
— Но ведь тут я, — говорю дрожащим шёпотом. — Я принимаю сейчас душ.
— Ты не заперла дверь. Очевидно, ждала, когда я зайду, чтобы задницей передо мной покрутить, — говорит с высокомерной насмешкой.
— Что ты говоришь? — зло шиплю я. — Ты из ума выжил? Зачем мне это делать?
— Только, милая моя, — склоняется к моему лицу и насмешливо ухмыляется, — меня тощие и пустоголовые дуры не привлекают. Совсем.
Я вздрагиваю. Лучше бы он меня ударил. Его слова бьют больно по самолюбию. По самооценке, которая и так втоптана матерью и отчимом в грязь.