– Вас вообще невозможно смутить?
– Вы ещё не пробовали.
Синеволосая опять взяла паузу, внимательно глядя на алхимика, и поинтересовалась:
– Я ведь могу обидеться.
– Мы с Энди одинаково неплохо видим людей, Аурелия, просто он стеснителен и не всегда выбирает правильную реакцию.
– Зачем вы это сказали?
– Я знал, что вы не обидитесь.
Вторая половина нравилась ведьме меньше первой, но синеволосая не могла не признать, что разговор с ней получался интереснее и энергичнее.
– Да, я не хочу с вами ссориться, чтобы однажды иметь возможность спокойно покопаться в вашей голове. – Спорки попыталась ответить цинично, чтобы показать, что способна вести разговор с энергетикой Олли, но у неё не получилось.
– Нет, вам интересна не только моя голова, Аурелия, даже не столько моя голова – вам интересен я. Просто вы пока не хотите в этом признаваться. То ли себе… а скорее всего, мне.
И ведьма поняла, что смущена.
«Доигралась…»
– Откуда вы знаете, что я уже не покопалась в вашей голове?
– Вы не смогли бы одновременно покопаться в двух головах, Аурелия, – мягко ответил Мерса.
– И?
– Второй обязательно всё понял бы.
– Вы уверены?
– Почему-то да.
– А ведь возможно, – ответила ведьма и впервые в жизни поняла, что ответила искренне. Не играя. Приподняв маску, которой защищалась от мира.
От всего этого мира…
– Пойдём посмотрим на тварь? – предложил Олли, галантно предлагая спорки руку. – Пока её не распилили на сувениры.
– А её распилят? – спросила синеволосая, беря алхимика под руку.
– Обязательно, – уверенно ответил Мерса. – Бедокур наверняка уже выдрал ей пару клыков для очередных амулетов.
– Какой ужас!
– Поверь, ужас Бедокур только для чужих. – Олли помолчал, после чего тихо спросил: – Ты ведь расскажешь мне, что мы перешли на «ты»?
– Да, – ответила Аурелия. – Не пиши об этом в дневнике.
– Спасибо, – тихо сказал Мерса. – Мне будет очень приятно услышать это от тебя.
– Я знаю… – Ведьма запнулась, а затем сделала то, чего не собиралась и не думала, что когда-нибудь сделает: быстро потянулась и поцеловала мужчину в щёку.
– Как дела у лесного отряда? – поинтересовался Помпилио.
Он сидел в своём любимом кресле на капитанском мостике «Пытливого амуша», говорил с командиром «Стремительного» по радио и задумчиво разглядывал расположившихся напротив капитанов.
– Всё в порядке, мессер, – ответил дер Шу. – Тщательное изучение окрестностей не показало наличия опасных тварей.
– Видимо, ящеры всех сожрали, – хмыкнул Дорофеев.
– Хоть какая-то от них польза, – кивнул Жакомо.
– Или они не дураки сюда приближаться, – предположил Алецкий.
– Или так.
– Продолжай контролировать учёных, – принял решение дер Даген Тур. – Я уведу людей от берега и выставлю дозоры.
– Слушаюсь, мессер.
Капурчик понял, что Помпилио собирается закончить сеанс связи со «Стремительным», и поднял руку:
– Вы позволите, командор?
– Да, – кивнул дер Даген Тур. – Дер Шу, к тебе хотят обратиться.
– Слушаю, мессер?
– Говорит капитан Капурчик, – громко произнёс галанит, глядя Помпилио в глаза. – Капитан дер Шу, я хочу поблагодарить вас за своевременную и быструю поддержку. Мне очень важно, что вы без колебаний пришли на помощь моим людям.
– Я был обязан прикрывать вас, капитан Капурчик, – сухо ответил дер Шу. – И просто исполнил свой долг.
– Мы все понимаем, что прикрывать меня можно было по-разному. Вы поступили очень профессионально, капитан, как настоящий… союзник. За что я искренне вам благодарен.
– Не за что, капитан, – после паузы ответил дер Шу.
И прервал связь.
Галанитов не любили. В адигенских мирах особенно. А на Линге… на Линге «особеннее», чем где-либо. Лингийское отношение к галанитам можно было идеально определить словом «ненависть», точнее, «взаимная ненависть». Линга стала единственной планетой, добившейся автономии в составе Инезирской империи – Эдуард мог одержать победу, но понимал, что оставит на окровавленной, но продолжающей яростное сопротивление планете бо́льшую часть армии. Линга стала главным двигателем восстания против Империи. И именно лингийцы прервали род Инезиров. И не просто прервали – вырезали под корень. И не просто лингийцы, а Кахлесы.
Поэтому все понимали, что имел в виду Капурчик и почему он сказал именно то, что сказал. И почему смотрел на Помпилио.
– Скольких ты потерял? – угрюмо спросил командор.
– Почти всех, кто был в катере, – ответил Капурчик. – И среди погибших, к сожалению, оказался начальник моего исследовательского отряда.
Он не ждал соболезнований, а их и не последовало.
– Что будет с мёртвыми?
– Мы заберём своих мёртвых с собой.
– Хорошо. – Дер Даген Тур поднялся, заставив капитанов подскочить. – Ночь проведём на высоте. «Дэво» поднимается первым, за ним «Шидун». «Амуш» и «Дрезе» ожидают возвращения разведчиков.
– Отличная скорость, – произнёс сидящий в кресле второго пилота Крачин. – Цеппели такую не развивают.
– Непривычно? – поинтересовалась Кира. Поинтересовалась без всякого контекста.
– Именно непривычно, – подтвердил Крачин. – Не более.
– Я понимаю.
