Вся в прыщах от комариных укусов, шаровары и фуфайка – в глине и зелени, на рассерженной мордочке – царапины от веток. Но вся девчонка, бесспорно, целая и невредимая, что весьма хорошо.
Плохо другое: с ней рядом, на пенечке, восседал ее любимый дядька, супруг Сергеевны, уголовник и прохиндей Введенский, Михаил Лукич. Тот самый, который, по официальной версии, перевоспитывался в колонии. Одет в гражданку – тельняшка, пиджак, галифе, на руках – Сергей удивился – перчатки. И держит – Акимов со свистом втянул сквозь зубы воздух – маленький фанерный, бесспорно скрипичный, футляр.
Ольги с ними не было.
– Где Гладкова? – спросил Акимов у Сони.
Та вздернула нос:
– Мне почем знать? Стану я за овцами бегать.
Введенский молчал и улыбался. Он, в сущности, изменился мало: такой же тощий, долговязый, разве щеки ввалились еще больше, на голове уже ни одного черного волоса, но хитрая морда гладкая, и глаза смотрят остро.
Он наконец соизволил подняться, сделал несколько шагов, заметно кренясь набок, – видать, снова спину сорвал. Футляр переправил под мышку, вальяжно, как настоящая белая сволочь, сдергивал перчатку и, сдернув, протянул ладонь:
– Желаю здравствовать, гражданин лейтенант.
Сергей машинально потянул руку, но замешкался, увидев, какая у Введенского ладонь – серая, страшная, в каких-то язвах, в кожных складках залегла грязно-пепельная то ли пыль, то ли грязь. Введенский с пониманием ухмыльнулся, собрался натянуть перчатку обратно, но Акимов все-таки пожал ему ладонь.
– Что у тебя с руками?
– Цемент. Ожоги, – кратко объяснил Введенский.
– Какими судьбами, Михаил Лукич?
– Гуляю себе, заплутал, – улыбаясь, заявил он, – смотрю: Сонька с компасом. Блуждала в трех деревах и ругалась последними словами.
Он отвесил племяннице легкий подзатыльник, а она ласковым котенком боднула головой его лапищу, совершенно не смущаясь ее уродства. И принялась оправдываться, показывая компас:
– Глупая штука сломалась.
Дядя возразил:
– Нечему там ломаться. Пользоваться надо уметь. Показываю еще раз.
И, зажав меж коленей футляр, освободил руки, принялся объяснять. Акимов спросил:
– Где Ольга?
Не поднимая головы, тот спросил:
– Ольга? Это которая?
«Нога огромная. Хромает. Уголовник. Футляр… явно этот. Человек умный, образованный, обаятельный, наверняка может найти подход – как минимум к Катьке нашел? Но убивать? Он не по этой части, чистоплюй, спекулянт… Хотя кто его знает, на что он способен. Спокойно как он себя ведет. И слишком близко Сонька к нему стоит, и голову наклонила. Что, если сейчас…»
Девчонка в очередной раз что-то раздраженно переспросила, и дядька, в сотый же раз разъясняя одно и то же, обозвал ее тундрой, приобнял так, что ее цыплячья шея оказалась как раз на сгибе длинной клешни…
Нервы сдали, Сергей вынул пистолет. Введенский привычно вздернул руки.
– Сидеть, – скомандовал лейтенант. – Соня, отойди.
– Зачем? – сварливо спросила она, даже головы не повернув.
– Сказано: отойди. Слушаться надо старших, – заметил Введенский.
На него-то девочка соизволила глянуть, потом и на Акимова обратила внимание. Отошла, так и быть, присев на корточки, продолжила рассматривать строптивый прибор. Потом достала ножик – и Сергей сглотнул ледяной ком в горле – небольшой, с коротким лезвием. Стараясь говорить спокойно, лейтенант спросил:
– Соня, откуда нож у тебя?
Она раздраженно ответила:
– Миша дал. Вы своими делами занимайтесь. – И продолжила ковыряться, не обращая на взрослых внимания, как бы решив: пусть их дурью маются.
Михаил, продолжая держать руки вверх, дружелюбно поинтересовался:
– Чего это ты, Сергей Палыч, пушкой тычешь? В связи с чем?
– Где Ольга? – проскрежетал лейтенант.
Введенский терпеливо уточнил:
– Что за Ольга-то?
– Гладкова.
– А, это твоя, что ли, падчерица?
– Да.
– Почем мне знать?
– Почему ты не в колонии? Сбежал?
Михаил присвистнул. Сонька подняла голову.
– Достань бумажку из кармана, отдай дяде милиционеру.
Девчонка спросила:
– Что, сам не можешь?
– Пока нет.
Акимов сплюнул:
– Соня, сиди, где сидишь. А ты руки держи, не опускай.
Подошел сам, обхлопал карманы на пиджаке. Введенский подсказал:
– Слева, в потайном.
– Разберусь.
В самом деле во внутреннем кармане наряду с прочим оказалась у него справка, подтверждающая право заключенного Введенского М. Л. на краткосрочный отпуск. «Форма, почерк, печати, вроде бы все правильно. Черт его разберет». Акимов, скрипнув зубами, разрешил:
– Опусти руки.
Введенский с облегчением повиновался, потряс кистями:
– Благодарствуйте. А то зудят – сил нет.
– Почему идешь через лес, не едешь на электричке?
– Полезно для здоровья. Ноги свои, и бесплатно.
– Не болят?
– Привык.
– На поезде-то быстрее.
– Это если в нормальной одежде. – Введенский развел полы своего лапсердака. – В таком смокинге каждый постовой останавливает. Это хорошо, что перчатки по случаю раздобыл, а то того и гляди на Короленко упекут…
– Что за Короленко? – машинально спросил Сергей.
– Пансионат для сифилитиков, – брезгливо пояснил Введенский и скроил такую гримасу, что Акимов почему-то решил оправдаться:
– Да мне-то откуда знать?
