– Вы прелестнейший мужчина, – по привычке кокетничая, проворковала она, но он прервал:
– Захлопнись, бессовестная.
Колька отконвоировал Милу в комнату. Пока она собиралась, осматривал все по-хозяйски, оценил пустые койки и тумбочки, похмыкал.
– Я все, – сообщила Мила.
Пожарский, глянув на нее оценивающе, снова цапнул за руку и потащил на этот раз в уборную.
– Эта женская, – вякнула она.
– А плевать. – Он подтолкнул ее к умывальнику. – Немедленно смой все. С такой мордой за проститутку примут и слушать не станут. А то и в клетку посадят, как попугая.
И снова Мила не посмела ослушаться.
Колька, оценив результат, молча поднял большой палец. Но, прежде чем она что-то вообразила о себе, тотчас строго предписал:
– Но-но. Ходу на станцию, и только попробуй не доехать, куда надо.
…Мила, погрузившись в электричку, решила, как уже было не раз: «Доеду до Москвы, а там будь что будет». Дурно, что снова ненакрашенная, так уж неуютно! И на месте ей не сиделось, ерзалось да бегалось из вагона в вагон.
Постоянно казалось, что кто-то упорно таращится в спину, аж лопатки чесались. Мила то и дело озиралась, по-детски стараясь делать это «вдруг», внезапно, но никто не отворачивался, не прятал глаза. Никто и внимания на нее не обращал – где уж на такую бесцветную моль смотреть. На самом деле такой она не была, а внимания никто не обращал, потому что кругом были приличные люди.
Мила смотрела в окно на приближающуюся, такую любимую Москву, и сердце разрывалось от одной мысли о том, чтобы бросить ее, вернуться на свой полустанок в трехстах верстах от столицы – а ведь она почти что у ног! И ведь каких… грешно такие-то снова прятать под поневу[17], запихивать в опорки.
Переживала и мучилась эта девица не потому, что по ее оговору невинные люди подозреваются в гнуснейшем деле и сидят теперь за решеткой. Ее страшила мысль о том, что придется зайти в этот заразный дом, где сплошные проститутки, а потом еще и отправляться на неведомую и потому страшную Петровку.
Мила решила: «Не будет большой беды, если пройду на Короленко напрямик, через парк» – и с этим намерением вышла на платформе, не доехав до Трех вокзалов.
Немногочисленный люд быстро рассосался по своим делам, и Мила, вздохнув свободно, углубилась в парк. Она, как и любая приезжая, знала его как свои пять пальцев, так что заблудиться совершенно не боялась.
К тому же, оказавшись в лесу, почти настоящем, с густыми деревьями, кустами, с мягким пружинящим мхом под ногами, среди всего этого зеленого шума Мила вдруг поняла, как соскучилась по нему. Все ее страхи, неуверенность – все это схлопнулось, растворилось в листве и солнечных зайчиках. А вот еще и пруд впереди, играют на воде золотые зайчики, и утки, увидев девушку, спешат к берегу, смешно работая лапками, оставляя за собой водяные косицы. Мила, пошарив в карманах, нашла завалявшиеся крошки и немного семечек, покормила птиц, а когда еда вышла, пошла себе на ту сторону.
Теперь уже думалось, что ничего непоправимого в происшедшем нет, можно совершенно спокойно и не возвращаться. Ну то есть документы все равно надо забрать – но лишь для того, чтобы устроиться куда-нибудь поближе к центру и чтобы без этих медицинских дел… Зачем она вообще устроилась на эту дурацкую фабрику? Тот же колхоз, только в городе, и ни одного подходящего москвича!
Столько пишется, говорится, в кино показывается про то, как сказка делается былью, простая девица в валенках становится принцессой, стоит только приехать в Москву – и открыт будет самый светлый путь. Это в темной деревне все знают, что просто так ничегошеньки не дается, а тут, в огромной, волшебной столице, все просто обязано быть чудесно.
Мила-то как думала: стоит ей, первой красавице, ступить на перрон носочком лучших лапотков – и тотчас соткется из малиново-дымного воздуха принц, королевич сказочный. Покоренный ею, тотчас возьмет замуж, нарожают они не менее семерых ребят – и будут жить долго и счастливо до самой смерти.
Что вместо этого?
Вереница мрачных или озабоченных, вечно не выспавшихся людей, прокуренные отделы кадров, раздраженные, отрывистые вопросы. Слова могли быть какими угодно, смысл – один и тот же: «Чего приперлась? На хуторе не сиделось?»
Множество и предложений получала пойти на содержание – и согласилась бы! Чем был плох тот старик, лет сорока, на большой лаковой машине, что подкатил к ней как-то вечерком на Горького? Жила бы теперь как барыня на даче, разводила бы курей да павлинов…
Останавливала деревенская совесть. Краситься – как угодно, носить хоть какие обтягивающие короткие юбки – пожалуйста, выделываться, жеманничать – да сколько угодно. А так чтобы до конца пойти – это нет. Вот если бы кто настоял, как тот, с танцев…
Мила застонала от неловкости и стыда – точно прокляли ее, ничего не получалось! Сама, нюхнув дешевого вина, плюнула на все, притащила с танцев в комнату – и все равно ничегошеньки не вышло. Ну кому нужна она, чистота эта? На хлеб не намажешь, только мешает…
