— Не думаю, что хочу звать тебя Анейрином, — говорю я, и вижу по взгляду, что он отдаляется от меня, хотя не шевелит даже пальцем. Между нами встает стена, но я касаюсь его губ до того, как он окончательно отгораживается. — Пожалуй, я и дальше буду называть тебя Най.
На сей раз облегчение почти видимо и осязаемо, оно захлестывает нас обоих. Он снова привлекает меня к себе, и останавливается только, когда я, оседлав его бедра и опершись коленями, устраиваюсь в кресле так, что мы прижимаемся друг к другу грудью. Он затягивает меня в поцелуй – куда более страстный, чем предыдущий, – и я смутно отмечаю, что если мы продолжим так и дальше, придется перебираться на кровать. Но он гладит меня по спине, покусывает мою губу, так что мной овладевает желание, и мысль улетучивается под его напором.
Мы остаемся там же, где начали, и желание подняться с места возникнет у нас еще нескоро.
Най продолжает давать мне деньги – пригоршню тут, пару монет там. Думаю, он хочет, чтобы я не чувствовал себя зависимым, привязанным к нему, хотя мы оба знаем правду. Он говорит, что хочет, чтобы я мог позволить себе то, чего желаю. Я не говорю ему, что уже получил всё, о чем только мог мечтать.
Я откладываю деньги до тех пор, пока не набирается приличная сумма. Позже, как-то днем, когда Ная нет, я выскальзываю из комнаты, спрятав деньги за поясом, и гуляю по улицам города, пока не нахожу ювелирный магазин. Солнечные лучи проникают сквозь витрину и поблескивают на серебре и золоте, изумрудах, рубинах и сапфирах, которые отражают свет на стены, словно подкрашенное стекло.
Я рассматриваю товары, а лавочник не спускает с меня глаз. Я не оскорблен таким отношением, разве что на всякий случай держу руки за спиной. Наверное, он привык видеть в своем магазине аристократов и их жен, а уж никак не уличных сирот в потертых рубашках и с грязью под ногтями.
Большинство товаров ювелира вычурны и слишком дороги для меня. Я жадно разглядываю их, но стараюсь возле них не задерживаться. Я не могу позволить себе ни драгоценных, ни даже полудрагоценных камней. Найдя в уголке отдел с простыми изделиями из металлов, я подзываю продавца.
— Вот этот, — я указываю на незамысловатый золотой крестик на цепочке. — Сколько?
Он окидывает меня сомневающимся взглядом и называет цену. Я вытаскиваю нужную сумму из кошелька, кладу монеты на прилавок и вижу, как он удивляется.
Он спрашивает, хочу ли я надеть свою покупку сразу, но я качаю головой и прошу ее завернуть, что он и делает, и я прячу сверток в кошель.
По дороге я останавливаюсь еще раз – в кондитерской, чтобы купить пару пирожных с ежевикой, – и бодрым шагом направляюсь домой. Солнце склонилось к горизонту, и я жду не дождусь, когда увижу Ная.
Я, скрестив ноги, сижу на постели и в ожидании его ем свою тарталетку. Крестик в раскрытой бумажной обертке лежит на покрывалах и ярко сверкает, хотя в комнате довольно темно. Это самая прекрасная вещь из тех, что я когда-либо держал в своих руках. Я не могу не смотреть на нее, рассеянно слизывая с пальцев липкий сок.
Шум у входной двери оповещает меня о возвращении Анейрина. Я торопливо заворачиваю крест обратно в упаковку.
Заходя в комнату, он бросает на меня озадаченный взгляд. Я вижу, как он мельком смотрит на бумажный сверток у меня на коленях.
— Что ты делал? — спрашивает он.
— Ничего. — Я поднимаюсь на ноги. — У меня есть кое-что для тебя.
— Ты... что? — Он глядит на меня беспомощно, словно не понимая, о чем я говорю.
— Держи. — Я протягиваю сверток ему, чувствуя, как лицо растягивается в улыбке. — Открой.
— С чего бы это? — Он удивленно смотрит на меня, садится на постель и осторожно тянет обертку за уголки. — Ты не обязан делать ничего подобного.
— Знаю, но мне захотелось. — Я склоняюсь у него над плечом, почти подпрыгивая от радости. — Открывай, Най.
Кажется, он делает это целую вечность, расправляя складки бумаги и сводя меня с ума от предвкушения. Наконец, упаковка развернута, и крестик, мерцая, лежит в самой ее середине. Анейрин молча разглядывает его.
— Ну как? — спрашиваю я, не в силах больше сдерживаться. — Тебе нравится?
— Я... Кайнан... — Он поднимает на меня глаза, и дыхание замирает у меня в горле. Он не выглядит ни счастливым, ни обрадованным. Выражение его лица искажено мукой. — Я не могу это принять.
— Нет, можешь. Я купил его для тебя.
Он убирает крест с коленей, оставив его в оберточной бумаге, и медленно отодвигается, следя за подарком боковым зрением, словно боится, что стоит ему повернуться спиной, и украшение нападет на него.
— Нет. — Его голос дрожит от напряжения.
Я смотрю на него, и вижу, как страх отражается на его лице. Я никогда не видел ничего подобного.
— В чем дело, Най? Скажи мне.
Он закрывает глаза, отводя взгляд.
— Нет. Только не это.
— Почему? — Я сжимаю уголок бумаги так сильно, что она рвется. — Почему ты не хочешь мне доверять?
— О, Господи. Дело не в этом.
Он осторожно забирает упаковку из моих рук и сворачивает края бумаги, чтобы подарок снова оказался завернут. Только тогда с его лица исчезает выражение едва сдерживаемой паники.
