Окно всё еще открыто, и я резко осознаю, насколько уязвима наша комната. Створки закрываются на хлипкую защелку – какая от нее польза, если ночью заявится монстр? Только Анейрин может защитить меня здесь.
Подняв на руки, он переносит меня на кровать. Я устраиваюсь рядом с ним, вжавшись щекой в подушку так, чтобы широкие плечи Анейрина закрывали мне обзор окна. Я не чувствую себя в безопасности, но, обозвав себя дураком, всё-таки закрываю глаза.
Несколько часов спустя сон наконец находит меня, и в нем я вижу безумную старуху, перемазанную кровью невинных детей.
На следующий день я более-менее успокаиваюсь, хотя до сих пор подскакиваю от малейших шорохов, потому что уверен – это гурах вернулась, чтобы покончить с нами. А вот Анейрин держится невозмутимо. Едва я просыпаюсь, он раздевает меня донага, и я, дрожа от холода, становлюсь перед ним, чтобы он мог меня осмотреть. Он говорит, что хочет воочию убедиться в том, что я действительно не ранен, и не примет моих заверений, пока не увидит своими глазами. Когда он заканчивает осмотр, я жду, что, может быть, он поцелует меня или обнимет, но он только просит меня одеться и отворачивается. Я не осмеливаюсь спросить его, что не так. Я бесшумно одеваюсь, не отрывая взгляда от его спины, но он не смотрит на меня. Закончив, я становлюсь позади него и задумываюсь, что же могло произойти.
Он резко оборачивается и встречается со мной взглядом. Его лицо горит от гнева.
— Ты должен был сказать мне.
Я смотрю на него в изумлении.
— П-прости? Сказать о чем?
— О гурах!
— Но... Най, я же рассказал тебе о ней.
— Ты должен был сказать мне, что она здесь. Если бы я только знал... — Он останавливается на полуслове и сжимает губы. — Тебе не пришлось бы, проснувшись, встречаться с ее клыками.
— А что я мог тебе сказать? Что мои кошмары ожили и настигли меня в Париже? — Я недовольно развожу руками. — Ты бы назвал меня сумасшедшим, как и все остальные.
Он поднимает на меня взгляд, от которого по спине пробегают мурашки.
— Я никогда не думал, что ты сумасшедший, Кайнан.
— Ну, значит, подумал бы. Так все думают. — Я скрещиваю руки на груди, чтобы не было видно, как они дрожат. — Я бы не вынес, если бы это случилось снова. Только не ты. Най, я...
Я не знаю, что хочу сказать, и не успеваю понять этого, потому что он прерывает меня, нетерпеливо махнув рукой.
— Я знаю тебя лучше, Кайнан. И тебе стоило бы знать меня куда лучше.
Я горько смеюсь:
— Мне казалось, что я знаю своих друзей и родственников, а они попытались запереть меня в сумасшедший дом. — Мне разом покидают все силы, и я опускаюсь на край кровати. Теперь на лице Анейрина написана тревога, что, на мой взгляд, куда лучше злости. — Ты разве не задавался вопросом, почему валлиец оказался именно во Франции? Из-за них. Неважно, что они думают обо мне, пока среди них не нашлось безумца, который мог бы поехать за мной на этот берег Ла-Манша, чтобы забрать домой и запереть в психушке.
Анейрин смотрит на меня внимательно, словно ждет, что я начну нести сумасшедший бред.
— Нам всем есть от чего убегать, Кайнан. Если валлиец во Франции – это странно, полагаю, ты думаешь обо мне то же самое.
Я одаряю его грустной улыбкой:
— Куда правильнее задаться вопросом, почему человек с шотландским акцентом, знающий гэльский, взял себе валлийское имя. Ты же не из Уэльса.
Я не спрашиваю, а утверждаю, и он не пытается притвориться, что это прозвучало как вопрос.
— Нет, хоть я и жил там какое-то время, — признается он, опускаясь в кресло у окна. — Да, я из Шотландии, но я давно не бывал там, и не имею ни малейшего желания возвращаться. При рождении меня нарекли другим именем, но Анейрин... — Он опускает взгляд себе на колени и очень тихо произносит: — Я думаю, оно мне подходит.
— А как тебя зовут на самом деле? — не подумав, спрашиваю я, и тут же накрываю рот ладонями, ожидая его гнева.
Но он не злится, и я понимаю, насколько близки мы стали. Еще несколько недель назад я бы спокойно перенес мучительную тишину вместо ответа.
Он долго молчит, погрузившись в свои мысли, а потом, нахмурившись, говорит:
— Я бы предпочел, чтобы ты продолжал звать меня Анейрином, Кайнан.
— Как пожелаешь. Но я всё равно хотел бы знать.
— Зачем? — Он поднимает на меня глаза. В его взгляде я вижу и старую боль, и новую тоже. Мне бы хотелось знать, что могло ранить его так глубоко. Я наконец понимаю, что шрамы на спине – далеко не самая страшная его рана. — Это что-то изменит?
Я поднимаюсь на ноги и подхожу к нему. Он не двигается и смотрит на меня с таким выражением лица, словно ждет, что я его ударю. Я не знаю, когда он прекратил злиться и стал таким беззащитным, но я хочу вернуть ему силу. Я беру его лицо в ладони, склоняюсь к нему и прижимаюсь к его губам своими.
— Нет, — шепчу я, не отрываясь. — Это ничего не изменит.
Он закрывает глаза, но перед этим я успеваю заметить, как их заполняет облегчение. Он запускает пальцы в мои волосы.
— Логан, — произносит он так тихо, что я едва слышу.
Я отстраняюсь и, улыбаясь, провожу ладонью по его щеке.
