При ваших нервах и при вашей худобе
Не лучше ль чай испить иль огненный напиток,
Чем учинять членовредительство себе, –
Оставьте что-нибудь нетронутым для пыток.
Он сказал мне: – Приляг,
Успокойся, не плачь.
Он сказал: – Я не враг,
Я – твой верный палач.
Уж не за полночь – за три,
Давай отдохнём.
Нам ведь всё-таки завтра
Работать вдвоём.
Раз дело приняло приятный оборот –
Чем чёрт не шутит – может, правда, выпить чаю?
– Но только, знаете, весь ваш палачий род
Я, как вы можете представить, презираю.
Он попросил: – Не трожьте грязное бельё.
Я сам к палачеству пристрастья не питаю.
Но вы войдите в положение моё –
Я здесь на службе состою, я здесь пытаю.
И не людям, прости –
Счёт веду головам.
Ваш удел – не ахти,
Но завидую вам.
Право, я не шучу,
Я смотрю дедово –
Говори что хочу,
Обзывай хоть кого.
Он был обсыпан белой перхотью, как содой,
Он говорил, сморкаясь в старое пальто:
– Приговорённый обладает, как никто,
Свободой слова, то есть подлинной свободой.
И я избавился от острой неприязни
И посочувствовал дурной его судьбе.
– Как жизнь? – спросил меня палач. – Да так
себе…
Спросил бы лучше он: как смерть – за час до казни?..
– Ах! Прощенья прошу, –
Важно знать палачу,
Что когда я вишу,
Я ногами сучу.
Да у плахи сперва
Хорошо б подмели,
Чтоб моя голова
Не валялась в пыли.
Чай закипел, положен сахар по две ложки.
– Спасибо! – Что вы! – Не извольте возражать!
Вам скрутят ноги, чтоб сученья избежать,
А грязи нет – у нас ковровые дорожки.
Ах, да неужто ли подобное возможно!
От умиленья я всплакнул и лёг ничком.
Он быстро шею мне потрогал осторожно
И одобрительно почмокал языком.
Он шепнул: – Ни гугу.
Здесь кругом стукачи.
Чем смогу – помогу,
Только ты не молчи.
Станут ноги пилить –
Можешь ересь болтать,
Чтобы казнь отдалить,
Буду дольше пытать.
Не ночь пред казнью, а души отдохновенье,
А я уже дождаться утра не могу.
Когда он станет жечь меня и гнуть в дугу,
Я крикну весело: – Остановись, мгновенье, –
Чтоб стоны с воплями остались на губах!
– Какую музыку, – спросил он, – дать при этом?
Я, признаюсь, питаю слабость к менуэтам,
Но есть в коллекции у них и Оффенбах.
Будет больно – поплачь,
Если невмоготу, –
Намекнул мне палач.
Хорошо, я учту.
Подбодрил меня он,
Правда, сам – загрустил:
Помнят тех, кто казнён,
А не тех, кто казнил.
Развлёк меня про гильотину анекдотом.
Назвав её лишь подражаньем топору,
Он посочувствовал французскому двору
И не казнённым, а убитым гугенотам.
Жалел о том, что кол в России упразднёи,
Был оживлён и сыпал датами привычно.
Он знал доподлинно – кто, где и как казнен,
И горевал о тех, над кем работал лично.
– Раньше, – он говорил, –
Я дровишки рубил,
Я и стриг, я и брил
И с ружьишком ходил.
Тратил пыл в пустоту
И губил свой талант,
А на этом посту
Повернулся на лад.
Некстати вспомнил дату казни Пугачёва,
Рубил, должно быть, для надёжности, рукой.
А в то же время знать не знал, кто он такой, –
Невелико образованье палачёво.
Парок над чаем тонкой змейкой извивался,
Он дул на воду, грея руки об стекло.
Об инквизиции с почтеньем отзывался,
И об опричниках – особенно тепло.
Мы гоняли чаи,
Вдруг палач зарыдал –
Дескать, жертвы мои
Все идут на скандал.
– Ах! Вы тяжкие дни,
Палачёва стерня.
Ну, зачем же они
Ненавидят меня?
Он мне поведал назначенье инструментов.
Всё так не страшно – и палач, как добрый врач. –
Но на работе до поры всё это прячь,
Чтоб понапрасну не нервировать клиентов.
Бывает, только его в чувство приведёшь –
Водой окатишь и поставишь Оффенбаха,
А он примерится, когда ты подойдёшь,
Возьмёт и плюнет.
И испорчена рубаха.
Накричали речей
Мы за клан палачей.
Мы за всех палачей
Пили чай, чай ничей.
Я совсем обалдел,
Чуть не лопнул, крича.
Я орал: – Кто посмел
Обижать палача?!
Смежила веки мне предсмертная усталость.
Уже светало, наше время истекло.
Но мне хотя бы перед смертью повезло –
Такую ночь провёл, не каждому досталось.
Он пожелал мне доброй ночи на прощанье,
Согнал назойливую муху мне с плеча.
Как жаль, недолго мне хранить воспоминанье
И образ доброго чудного палача.
Я был и слаб, и уязвим,
Дрожал всем существом своим,
Кровоточил своим больным
Истерзанным нутром.
И, словно в пошлом попурри,
Огромный лоб возник в двери
И озарился изнутри
Здоровым недобром.
Но властно дёрнулась рука:
– Лежать! Лицом к стене!
И вот мне стали мять бока
На липком топчане,
А самый главный сел за стол,
Вздохнул осатанело
И что-то на меня завёл,
Похожее на дело.
Вот в пальцах цепких и худых
Смешно задёргался кадык,
Нажали в пах, потом под дых,
На печень – бедолагу.
Когда давили под ребро,
Как ёкало моё нутро!
И кровью харкало перо
В невинную бумагу.
В полубреду, в полупылу
Разделся донага.
В углу готовила иглу
Нестарая карга.
И от корней волос до пят
По телу ужас плёлся –
А вдруг уколом усыпят,
Чтоб сонный раскололся?
Он, потрудясь над животом,
Сдавил мне череп, а потом
Предплечье мне стянул жгутом
И крови ток прервал.
Я было взвизгнул, но замолк,
Сухие губы – на замок.
А он кряхтел, кривился, мок,
Писал и ликовал.
Он в раж вошёл – знакомый раж,
Но я как заору:
«Чего строчишь? А ну, покажь
Секретную муру!»
Подручный – бывший психопа
Вязал мои запястья.
Тускнели, выложившись в ряд,
Орудия пристрастия.
Я тёрт и бит, и нравом крут –
