Две бывших балериночки
В гостях у пацанов.
Сплошная безотцовщина,
Война, да и ежовщина,
А значит – поножовщина
И годы до обнов.
На всех – клифты казённые
И флотские, и зонные.
И братья заблатнённые
Имеются у всех.
Потом отцы появятся,
Да очень не понравятся.
Кой с кем, конечно, справятся,
И то – от сих до сех.
Дворы полны – ну надо же!
Танго хватает за души…
Хоть этому – да рады мы,
Да вот ещё нагул…
С Малюшенки – богатые,
Там шпанцири подснятые,
Там и червонцы мятые,
Там Клещ меня пырнул.
А у Толяна Рваного
Братень пришёл с «Желанного»
И жить задумал наново,
А был хитёр и смел.
Да хоть и в этом возрасте, –
А были позанозистей,
Помыкался он в гордости
И снова загремел.
А все жё брали «соточку»
И бацали чечёточку,
А ночью взял обмоточку
Да чтой-то завернул.
У матери бессонница,
Все сутки книзу клонится.
Спи! Вдруг чего обломится, –
Небось не в Барнаул.
Я сам с Ростова, а вообще – подкидыш,
Я мог бы быть с каких угодно мест.
И если ты, мой Бог, меня не выдашь,
Тогда моя Свинья меня не съест.
Живу везде, сейчас, к примеру, в Туле.
Живу и не считаю ни потерь, ни барышей.
Из детства помню детский дом в ауле
В республике чечено-ингушей.
Они нам детских душ не загубили –
Делили с нами пищу и судьбу.
Летела жизнь в плохом автомобиле
И вылетала с выхлопом в трубу.
Я сам не знал, в кого я воспитаюсь.
Любил друзей, гостей и анашу,
Теперь, чуть что чего – за нож хватаюсь,
Которого, по счастью, не ношу.
Как сбитый куст, я по ветру волокся,
Питался при дороге, помня зло, но и добро.
Я хорошо усвоил чувство локтя,
Который мне совали под ребро.
Бывал я там, где и другие были –
Все те, с кем резал пополам судьбу.
Летела жизнь в плохом автомобиле
И вылетала с выхлопом в трубу.
Нас закалили в климате морозном –
Нет никому ни в чём отказа там.
Так что чечены, жившие при Грозном,
Намылились с Кавказа в Казахстан.
А там Сибирь – лафа для брадобреев –
Скопление народов и нестриженых бичей,
Где место есть для зеков, для евреев
И недоистреблённых басмачей.
В Анадыре что надо мы намыли,
Нам там ломы ломали на горбу.
Летела жизнь в плохом автомобиле
И вылетала с выхлопом в трубу.
Мы пили всё, включая политуру,
И лак и клей, стараясь не взболтнуть,
Мы спиртом обманули пулю-дуру,
Так, что ли, умных нам не обмануть?
Пью водку под орехи для потехи,
Коньяк под плов с узбеками, по-ихнему – пилав.
В Норильске, например, в горячем цехе
Мы пробовали пить стальной расплав.
Мы дыры в дёснах золотом забили,
Состарюсь – выну, – денег наскребу.
Летела жизнь в плохом автомобиле
И вылетала с выхлопом в трубу.
Какие песни пели мы в ауле,
Как прыгали по скалам нагишом!
Пока меня с пути не завернули,
Писался я чечено-ингушом.
Одним досталась рана ножевая,
Другим – дела другие, ну, а третьим – третья треть.
Сибирь! Сибирь – держава бичевая,
Где есть где жить и есть где помереть,
Я был кудряв, но кудри истребили,
Семь пядей из-за лысины во лбу.
Летела жизнь в плохом автомобиле
И вылетала с выхлопом в трубу.
Воспоминанья только потревожь я –
Всегда одно: «На помощь! Караул!»
Вот бьют чеченов немцы из Поволжья,
А место битвы – город Барнаул.
Когда дошло почти до самосуда,
Я встал горой за горцев, чьё-то горло теребя.
Те и другие были не отсюда,
Нο воевали словно за себя.
А те, кто нас на подвиги подбили –
Давно лежат и корчатся в гробу.
Их всех свезли туда в автомобиле,
А самый главный вылетел в трубу.
Куда ни втисну душу я, куда себя ни дену,
За мною пёс – судьба моя, беспомощна, больна.
Я гнал её каменьями, но жмётся пёс к колену,
Глядит – глаза безумные, и с языка слюна.
Морока мне с нею.
Я оком грустнею,
Я ликом тускнею,
Я чревом урчу,
Нутром коченею,
А горлом немею –
И жить не умею,
И петь не хочу.
Неужто старею?
Пойти к палачу –
Пусть вздёрнет на рею,
А я заплачу.
Я зарекался столько раз, что на судьбу я плюну,
Но жаль её, голодную, – ласкается, дрожит.
И стал я по возможности подкармливать фортуну,
Она, когда насытится, всегда подолгу спит.
Тогда я – гуляю,
Петляю, вихляю,
И ваньку валяю,
И небо копчу,
Но пса охраняю –
Сам вою, сам лаю,
Когда пожелаю,
О чём захочу.
Когда постарею,
Пойду к палачу –
Пусть вздёрнет скорее,
А я заплачу.
Бывают дни – я голову в такое пекло всуну,
Что и судьба попятится, испугана, бледна.
Я как-то влил стакан вина для храбрости в фортуну,
С тех пор – ни дня без стакана. Ещё ворчит она:
«Закуски – ни корки!»
Мол, я бы в Нью-Йорке
Ходила бы в норке,
Носила б парчу…
Я ноги – в опорки,
Судьбу – на закорки
И в гору, и с горки
Пьянчугу влачу.
Я не постарею,
Пойду к палачу –
Пусть вздёрнет на рею,
А я заплачу.
Однажды пере-перелил судьбе я ненароком –
Пошла, родимая, вразнос и изменила лик,
Хамила, безобразила и обернулась роком
И, сзади прыгнув на меня, схватила за кадык.
Мне тяжко под нею, –
Уже я бледнею,
Уже сатанею,
Кричу на бегу:
«Не надо за шею!
Не надо за шею!!
Не надо за шею!!! –
Я петь не смогу!»
Судьбу, коль сумею,
Снесу к палачу –
Пусть вздёрнет на рею,
А я заплачу.
Когда я об стену разбил лицо и члены
И всё, что только было можно, произнёс,
Вдруг сзади тихое шептанье раздалось:
– Я умоляю вас, пока не трожьте вены.
