Кирилл помог мне встать, боль отступила и это дало мне время дойти до санузла. Но лучше мне не стало, в подреберье снова скрутило, тысяча игл протыкали меня насквозь. Голова кружилась, тошнило, но рвотных позывов не было. Пришлось сунуть себе два пальца в рот, чтобы хоть как-то облегчить состояние. Это помогло, но лишь на время.
— Я хочу вызвать скорую, — донесся голос Кирилла со спины. Всё время он был рядом и подбадривал. — Девушка, 20 лет, резкие боли в животе, тошнота, рвота, потливость и температура.
Оператор что-то еще уточнял. Кирилл назвал адрес, а я тем временем распласталась на холодной плитке общественного туалета. Гадко, очень гадко. Кирилл держал меня за руку и растирал холодные пальцы.
— Сейчас скорая приедет.
Я только и могла, что кивать — не было ни сил, ни желания что-то отвечать. Я лишь была рада, что не оказалась с этой напастью один на один. Чем бы они ни была.
Кирилл смочил полотенце теплой водой и приложил к моему лбу. Но живот снова пронзило болью словно внутренности прокручивают через мясорубку. В какой-то момент я начала молить о смерти. По щекам водопадом текли слезы. Так плохо я себя никогда не чувствовала.
Скорая приехала спустя двадцать минут. Женщина тучного телосложения — фельдшер — и мужчина-врач собрали анамнез, измерили температуру и кислород. Я прерывала осмотр своими позывами, но так было плевать. Кирилл подложил на пол полотенца, чтобы меня смогли осмотреть лежа. В дверях столпились зеваки, даже Светлана прибежала на шум. Все переживали за меня, это было так мило, но не могла в полной мере насладиться этим.
— Разгоните людей! Тут итак дышать нечем! — скомандовала фельдшер.
— Что с ней? — спросила Светлана.
— Не мешайте врачам заниматься своей работой.
— Я её преподаватель!
— Но не мать же, — оборвала Светлану женщина.
Врач пальпировал живот, что-то записывал. Кирилл разговаривал с ним. Я уже ничего не понимала и не воспринимала. Не хотелось мне лежать на грязном полу туалета, испытывать эту ужасную боль и состояние близкое к обмороку. Мне хотелось домой. Но не было того места, которое я могла бы назвать домом. Как бы мне ни нравилось жить с Настей и тетей Олей, это лишь временное пристанище. Я думала о маме. Это ведь естественно, думать о человеке, что подарил тебе жизнь, когда сам на грани смерти.
Кирилл гладил меня по волосам, держал за руку, пока мне вкалывали противорвотное средство и стало чуть-чуть полегче.
— Кто вы пациентке?
— Парень, — уверенно ответил Кирилл.
Я невольно глянула на Светлану — от этой информации ни один мускул на её лице не дрогнул. Она женщина проницательная. Наверное, еще в тот самый первый раз поняла, что назревает между нами.
— Нам её паспорт нужен для оформления. Он у вас с собой, девушка? — фельдшер обратилась ко мне, и я отрицательно покачала головой.
— Он у Насти, — еле выговаривая слова, сказала я Кириллу.
— Я привезу.
Фельдшер назвала адрес больницы, куда меня собирались отвезти на скорой. Кирилл вверил меня врачам. Я до последнего не отпускала его руку. Из глаз снова потекли слезы.
— Да не реви ты. Всё с тобой будет хорошо! — задорно подбадривала меня фельдшер. — Ишь какого парня красивого отхватила. Где мои двадцать?
Я слабо улыбнулась. Над Кириллом разве что нимб не светился, так возился со мной. Не уверена, что Денис смог бы пережить такое. Хотя это лишь вопрос близости, даже не брезгливости. Всё прочее неважно, когда любимому человеку плохо.
— Родственникам каким-нибудь звонить будешь? Родителям?
Я покачала головой.
— Сирота, что ли? — не унималась фельдшер. Ей очень видимо хотелось со мной поговорить.
— Нет.
— Из дома сбежала. Понятно.
И как так работница скорой сделала вывод по моему простому «нет»? Неужели у меня это на лице написано?
— Вот не щадите вы родителей, бунтуете. Всё жизни хотите самостоятельной. А потом в больницы попадаете и ухаживать за вами некому. То набухаются, то пережрут чего, а то и вовсе обколются. Всё за вами глаз да глаз.
— Да уж, Марь Иванна. Дело говорите, — поддакивал водитель.
Они вели дискуссию всю дорогу, не смущаясь моего присутствия. А я всё же думала о маме. Что бы она сделала, сообщи ей врачи о моем состоянии? Приехала бы или нет? Когда я болела в детстве, она была жесткой. Еще хуже, чем когда я была здорова. Хотя она всегда сидела около кровати и проверяла температуру каждый час и почти не спала, но не позволяла мне жаловаться и не давала себе вольности показаться обеспокоенной. Она всегда строго придерживалась рекомендаций врачей, а если не помогало, то звала новых. А потом я и вовсе перестала болеть. Её любовь была для меня недоступна, даже в моменты, когда я в этом нуждалась больше всего. Особенно в эти моменты. Моя мать — каменная статуя, что дает трещину лишь раз в год. И то снаружи этого не видно. Но зато мое сердце обливалось кровью каждый день.
А затем я наступила на те же грабли. Приняла чувства Дениса за правильные, а он оказался такой же статуей. Во всяком случае для меня. Я сама была не тем человеком, ради которого он мог переступить через себя.