В печи весело затрещала береста, веселя душу. Алексей засветил лампу и повалился на нары. Ноги гудели и уже почти не держали его. Надо было хоть немного отлежаться, а уж потом встать и приняться за дела: занести соболей, разморозить их да обснять, а на это уйдет много времени.
— На лежку — десять минут, — проговорил Алексей строго. И ворчливо добавил: — Да глаза не закрывай. А то уснешь. Слышишь?
— Слышу, — сам и отозвался вялым голосом.
Иногда он приказывал или советовал себе вслух. Сказанные им слова звучали не только от самого себя, но и как бы со стороны, из уст человека, желающего ему добра и потому воспринимались по-особенному весомо, не прислушаться к которым никак нельзя.
Алексей давно заметил за собой эту странную особенность — не просто думать вслух, а именно разговаривать с собой. То ли это от таежного безлюдья, когда начинаешь забывать человеческую речь, и хочется пообщаться пусть даже с собой, то ли ради развлечения — сам того не знал. Порой ему казалось, что это говорит другой человек, незримо живущий рядом с ним и даже подумалось: «А может моим голосом со мной разговаривает мой ангел-хранитель? Любопытно было бы побеседовать с ним по душам. Наверняка, он рассказал бы обо мне кучу интересного, чего и сам не знаю».
Великодушно позволенные себе десять минут лежки были нужны не только для отдыха, но и чтобы акклиматизироваться в Базовой. И хотя во всех его зимовейках быт не слишком-то разный, но различия все-таки есть. У каждой избушки — своя судьба, своя крыша и свои заботы. И поэтому ему сейчас необходимы минуты затишья, чтобы вжиться в обстановку, которую за дни двухнедельного отсутствия уже подзабыл.
В последнее время Алексей с грустью заметил в себе и эту, новую особенность: приходя из одной избушки в другую, он некоторое время пребывает в странной прострации, не зная за что взяться, словно попал в чужое жилье. «Видно, годы дают себя знать, коли с переменой мест мой умишко потерял способность шустро вживаться в новое, — подумалось Алексею с горечью. — Да, старею. И потому, наверно, шибко заторопился все наверстать, что пропустил в своей жизни, не согретой любовью женщины. Это как ночлег без огня в печи. Ну, да ладно… Что возьму, то и мое. И никто у меня этого не отнимет».
Ровно через десять минут он поднялся. Занес рюкзак и развесил оттаивать соболей. Сумку Алены тоже повесил на гвоздь, бережно протерев рукавом свитера. Подбросил в печку дров, принес из речки Турги ведро воды и поставил чайник. Варить ничего не стал. Все равно завтра уходить, да и не хотелось возиться — лезть на крышу, сбрасывать мясо и рубить его. Слишком много мороки. И поймал себя на мысли, что готовить ужин на одного — нет никакого настроения. Вот если бы тут была Алена…
Решил перебиться салом и сухарями. Достал из подполья стеклянную банку квашеной с клюквой капусты и баночку черносмородинового варенья. Это он завтра унесет в Купеческую, для Алены. А сам попьет чаю с сахаром.
Переодевшись в сухое, с кружкой парящего чая, салом и сухарями сел к столу и включил транзисторный приемник. Крутил ручку настройки и щелкал переключателем диапазонов, но из черного пластмассового ящичка неслись только посвистывания, шорохи и трески. Вроде, и приемник не из слабых, и батарейки нормальные, а поймать здесь что-нибудь путнее — замаешься. И причиной тому — обступившие со всех сторон горы. Поймать же Алексею хотелось Барнаул или Горно-Алтайск и послушать последние известия. Вдруг да про вертолет что скажут. По опыту он уже знал, что найти барнаульскую волну трудно. Видно, радиостанция там такая слабенькая, что сигналы ее едва долетают за три с половиной сотни километров по прямой. Горно-Алтайск ловится лучше, он — ближе, но в это позднее время уже закончил трансляцию. И Новосибирск ненадежен для приема. Из сибирских городов почему-то только Томск всегда на связи, и никакие горы ему не мешают.
Поймал томскую волну. Там передавали старинные русские песни, протяжные и печальные. Они вызвали в нем глубинную грусть, которой он давно не испытывал. В памяти возникло лицо Алены. По-особенному остро он осознал, что с ее именем шел в Коозу брать чужое золото, и все, что сейчас делал и еще совершит в будущем — ради нее. Потому что весь он заполнен ею без остатка. И ему вдруг стало жаль себя, потерявшего покой на закате лет, отягощенного любовными помыслами. Даже глаза защипало.
— Поплакать, что ли? — спросил он себя, и сам же ответил: — Не поможет.
В десять часов на томской волне послышались знакомые позывные радио России, и в выпуске последних новостей Алексей услышал наконец то, ради чего нетерпеливо крутил ручку настройки приемника.
