— Не догадываешься? Ты украл у мафии, а она не прощает. Эх, Леха, Леха… Я — лучшее, что в тебе есть. Я — островок твоей чистой, непорочной души. Крошечный островок. Мне места в твоей душе уже не остается. Я уж и так и эдак подлазил к тебе, старался предупредить, но — бесполезно. Ты меня совсем перестал слышать. А это для тебя гибельно.
— Вообще-то я интуитивно чувствовал какое-то беспокойство, — признался Алексей. — Слабое, неясное.
— Интуитивно, — с горькой усмешкой повторил силуэт напротив. — То, что ты называешь интуицией — это мое обращение к тебе. Это мой неслышный голос, которым я предостерегаю тебя от неверного шага. Я пытаюсь повлиять на тебя всяко, даже сновидением, которое ты сможешь разгадать, настроением. Раньше мне удавалось оградить тебя от неверного шага, а сейчас не уверен, что спасу тебя как ангел-хранитель. Мне больно на тебя глядеть. И больно это говорить.
— Что, мои дела совсем плохи? — мрачно спросил Алексей.
— Плохи, Леша.
— Хочешь сказать, поймают с мешочком?
— Я говорю о состоянии твоей души.
— Ну, а ты можешь сделать так, чтоб не поймали?
— Вербуешь меня в соучастники? Бесполезно, ведь я — твоя совесть. Точнее, то, что от нее осталось — крошечный живой островок.
— Скажи честно: ты знаешь, что конкретно со мной будет дальше?
— Предвижу. Потому и предостерегаю.
— Не хочешь сказать.
— Детали не столь важны, как сама суть.
— Ладно… Ты же знаешь, ради кого я пошел на это дело.
— Ради Алены.
— До нее я жил как животное. Ел, пил, работал и — никаких радостей. Душа была словно в потемках. Теперь я увидел свет и почувствовал себя человеком. У меня такого еще не было. Я люблю. Слышишь?
Ответа он не услышал и спросил:
— Осуждаешь?
— Любовь не подсудна. Подсудно воровство.
— Но если я не принесу ей мешочек, то не получу ее. Понимаешь? Мне жизни не жалко, лишь бы побыть с нею. Потом — хоть к черту в зубы.
— Значит, ты не услышал меня.
— Выходит так. Теперь что, отречешься от меня?
— Не отрекусь. Я с тобой — до последней секунды. Такова моя доля.
— Да? Ну, хоть за это спасибо. Вдвоем, говорят, и помирать веселей. — Алексей нашарил на столе сигареты. В свете горящей спички попытался разглядеть сидящего напротив, но там никого не было. На бревенчатой стене слабо светился блик из окна.
— Померещилось, что ли? — устало проговорил Алексей и вышел на волю.
Над черными свечами пихт светил белый месяц. С морозного неба сыпалась серебристая изморозь. Слышно было, как звонко лопается наледь в речке. И тишина стояла завораживающая.
«Господи, в какой красоте я живу, — подумалось ему, — где еще найду такую? И вообще, чего искать, когда все давно найдено?» С этими мыслями он и вернулся в избушку.
Как ни рвался Алексей поскорее добраться до Купеческой избушки и предстать перед Аленой победителем, но собирался он туда неспешно, пережидал опасное время. Если сегодня, не дай Бог, к нему собираются поисковики или решили нагрянуть егери с контрольной проверкой добычи соболей, а попросту — считать выбоины, то добираться им придется только на вахтовом автобусе или на лесовозных камазах, больше не на чем. Машины из Иогача выезжают в восемь утра. Полтора часа ползут по перевалам до пыжинского своротка. Это уже — девять тридцать. Да еще три километра по реке на лыжах — полчаса. Значит, в десять должны появиться в Базовой. Прибросил еще пару часов на всякие непредвиденные задержки, и ровно в двенадцать, не дождавшись никого и вздохнув с облегчением (а переволновался он за долгие часы ожидания до изнеможения), ступил, наконец, на верхний путик.
Погодка стояла славная: морозец, солнышко, все вокруг искрится и радуется новому дню. И у Алексея настроение отчаянно-праздничное, как у жениха перед первой брачной ночью. Вот только в бок, при каждом шаге, опять тычется надоевший мешочек. Конечно, лучше бы его оставить где-нибудь внизу, а не тащить почти к гольцам и потом обратно, но Алена на слово не поверит, что он принес то, о чем говорили. Она заранее предупредила: «Только сюда. Я должна убедиться». Так что этот мешочек — доказательство его удачного похода в Коозу, дающий ему право на близость с ней. И Алену он возьмет этой же ночью.
«Только бы никто не помешал, — свербила в голове беспокойная мысль. — Трое суток ко мне — ни души, а потом что угодно. Согласен на все».
Вспомнил пригрезившегося ангела-хранителя, с которым так и не нашел общего языка, и мысленно продолжил с ним спор: «Ну, жил я всю жизнь по-совести, а что нажил? Ни достатка в доме, ни счастья в душе. Сплошное прозябание. Верно поется в песне: „А для звезды, что сорвалась и падает, есть только миг, ослепительный миг“. Крепко сказано. А у Пушкина в „Онегине“? — И Алексей мысленно продекламировал:
„Да, классики умели любить и чувствовать, на то они и классики. Тот же Пушкин… Ослепительно сверкнул и сгорел. А свет от него остался… Ох, что-то меня нынче на лирику потянуло. Оправдываю ею себя. Защитная реакция“.
Душа рвалась вперед, к Купеческой, но он умеривал прыть, шептал:
