— Почему?
Она укоризненно взглядывала на него.
— Потому что мы — люди.
— Люди… — продолжал Иван игру. — Это хорошо или плохо?
— Хорошо. И плохо…
Скоро лисы перестали их бояться, этих двух прятавшихся от других людей в березнике, видно, чувствовали какую-то их особенность, их неопасность. Только когда Иван был один, ему никогда лисы не попадались на глаза. Эту странность он давно приметил.
…Нарвал Иван ромашек, сунул их в карман телогрейки, вздохнул и пошел к трактору.
Скоро пришел сменщик, медлительный, молчаливый мужик. Непонятный какой-то человек. Приходил ли сменить Ивана, уходил ли, отработавшись, всегда на его лице лежала одинаковая усталость. Глядя на него со стороны, можно было подумать, что прожил он две жизни, не меньше, доживает третью, и так ему все надоело, что и глаза смотрят сквозь узкую щелку, не-охота ему их распахивать на мир пошире. И голос у него тягучий, будто и слова он вытягивал из себя через силу.
Иван с ним близок не был. Разговаривали они редко, и то по необходимости. «Привет», — скажет один. «Привет», — откликнется другой. «Ну как?» «Все в норме».
Перекинутся этими несколькими обязательными словами, покурят вместе, потому что расходиться просто так неловко: все же напарники, и уже после этого идут. Один — к трактору, другой — домой, отдыхать.
Но сейчас Иван не торопился уйти. Слишком много в нем за день скопилось горя, не унести одному. Ему захотелось вдруг, чтобы кто-нибудь, вот хотя бы этот пожилой обстоятельный мужик, выслушал его, утешил бы теплым словом, или, если не словом, то просто молчаливым сочувствием.
Закурили, и Иван стал маяться. Он не знал, с какого боку завести разговор. Сроду ведь ни с кем своей тайной не делился. Опасался, как бы сменщик раньше времени не затоптал окурок и не принялся бы запускать двигатель.
Однако сменщик, посмотрев на Ивана, всезнающе усмехнулся. Сам спросил:
— Тяжело, что ли?
— Тяжело, — признался Иван и вздохнул.
— Дело понятное, — протянул тот. — Меня вчера тоже свояк звал. Холодильник обмывать. А я прикинул: завтра — не суббота, не воскресенье. Не отоспишься, и с больной головой — на работу. Отказался, потому как похмелье у меня тяжелое…
— Да нет, я не с похмелья, — сказал Иван с досадой.
— А с чего тогда?
— У меня другое. Вишь, какое тут дело… — Иван судорожно перевел дух, решался. — Тут другое… Нынче вечером с одним человеком разойтись надо. Вот и мучаюсь.
— С женой, что ли?
— Да не с женой. С девушкой, — сказал Иван и покраснел. Слово это он выговорил с трудом. Произносить его язык не поворачивался. Когда молодой парень говорит «девушка», это одно, а из уст стареющего мужика услышать такое слово, конечно же, смешно. Иван это понимал и устыдился.
— А-а, с той самой? Которая бегает?
Ивану совсем стало горько.
— С той самой, — сказал он вызывающе. Он злился на сменщика за его усмешку, и в глаза его прищуренные смотрел твердо.
Но тот больше не усмехался. Сощурившись, смотрел куда-то далеко-далеко и видел, наверное, такое, чего не всем дано видеть. От этого на его лице, кроме усталости, появилась еще снисходительная скорбь.
— У тебя как с ней было? Баловство или по-серьезному? — спросил он, наконец.
— По-серьезному.
Сменщик скорбно покачал головой.
— Вот это плохо. Совсем плохо… — И даже языком поцокал. — Побаловаться мужику можно. Особенно, когда девка сама льнет. Я это понимаю. Мужицкое ведь дело — известное. Побаловался — и с него как с гуся вода. Никакого спросу. В случае чего — девка сама виноватой и останется: а не льни. Но по-серьезному нашему брату — никак нельзя. Тут уж спрос с нас, ни с кого другого… Да-а… Вот и говорю, не думаем мы. Что бы прикинуть прежде: чем закончится? Да ничем хорошим. Если тебе семью бросать и брать эту девку, то надо уезжать куда-нибудь в город.
— Куда я поеду, — развел Иван руками. — Тут у меня все.
— Ну, а в деревне вам нельзя. Проходу не дадут. Ни тебе, ни ей житья не будет.
— Житья тут не будет, — согласился Иван. — Это уж точно. — И стал разминать новую папироску.
— Ну так бросай эту девку. Сам ведь все понимаешь.
— Бросай… — хмыкнул Иван. — Хорошо со стороны-то.
— Ну ведь не нужна она тебе. Если с умом подойти. Ты скажи себе: не нужна она мне. И легче будет. Попробуй.
— Себе-то я соврать не могу, — безнадежно помотал головой Иван. — Себя не обманешь. Как ни старайся.
— Нужна, значит?
— В чем и дело.
— А жена? Ты как женился-то?
— Обыкновенно. Как женятся… Поженились, жить стали. Вроде нормально. Ни скандалов, ни ругани. Баба спокойная, хозяйственная. И накормит, и обстирает, и за пацанами пригляд хороший. Заботливая баба. Это у нее не отнимешь.
— Ну так какую еще тебе холеру надо? Раз баба хорошая?
— Вот и я так думал. Что больше ничего и не надо. А как стал с этой девушкой… с Верой встречаться, тут-то и подумал, что у меня жизнь будто и не начиналась. Вроде как я спал все эти годы и только проснулся. Все у нас с женой гладко шло, а вот чего-то не было… А с Верой — другое, — Иван тяжко вздохнул и покачал головой. — Совсем другое. Веришь, я даже не знал, что такое бывает на свете. Музыка появилась…
— Какая музыка? — озадачился сменщик.
