— Ты песни любишь? — спросил Иван.
— Песни-то? А как же. Только до новых я не шибко охоч. Дочка как заведет этот самый… ну, как его… магнитофон, так хоть из дому беги. Орут благим матом. И все не по-нашему. Я старые люблю, душевные.
— Это само собой, — сказал Иван. — Душевные песни я тоже уважаю. А ты вот слыхал, по радио передают еще не песни, а музыку. Вроде как симфонии?
— У меня баба их сразу выключает.
— Вот и я выключал. А как-то прислушался и будто вижу, как солнышко всходит, травка из земли проклевывается, березник шумит, и птицы в нем разные поют. И так мне хорошо стало… Даже удивительно, как я раньше не понимал. Приду домой, сяду и слушаю, слушаю. Жена глядит — не поймет ничего. Рехнулся — не рехнулся? Утром идти на смену, а во мне эта музыка играет. Одна кончается, сразу другая начинается, будто какой проигрыватель во мне. Сам удивляюсь. Раньше-то я эту симфонию в упор не слышал. Передают и передают. Как вроде и не для меня. А тут — уши открылись. Да что там уши! Глаза и те по-новому видят. И вот это полюшко, — Иван обвел рукой вокруг себя, — с малолетства знаю, а только недавно и разглядел, какое оно красивое… — Иван судорожно затянулся папиросой. — Ты только не насмехайся. Может, тебе и смешно, а все равно — не надо.
— Я и не насмехаюсь, — отозвался сменщик, скорбно глядя в свое далеко. — Я тебе очень даже верю.
— Конечно, — продолжал Иван, — если с умом подойти, так все это — мне нельзя. Я ведь из ума еще не выжил. Понимаю, что семейный. И жену жалко, столько ведь лет прожили. И сыновей растить, поднимать на ноги надо. Да только как подумаю, что и музыку, и все такое надо будет сломать в себе — душа на дыбы встает. Не хочет… — Иван проглотил горький комок и замолчал. Лишь вздохнул тяжело.
Сменщик тоже вздохнул, глядел на Ивана сочувственно, как на больного, и глаза у него были такие всезнающие и безнадежные, что у Ивана холодок прошел под рубахой.
— Сказать, чем кончится? — тихо спросил сменщик и едва заметно усмехнулся в пространство.
— Чем? — спросил Иван трудным голосом и весь напрягся в ожидании.
— А ничем.
— Как — ничем? — огорошился Иван.
— Ничем, и все. Как было, так и останется по-старому. Жизнь-то — она посильнее нас с тобой. Не таким рога сламывала. Помучаешься-помучаешься, да и будешь пахать свою зябь. Все переживешь. Никуда не денешься…
— Ну спасибо. Утешил, — с горечью отозвался Иван.
— А ты что хотел? Другое услышать? — проговорил задумчиво сменщик. — Я говорю, как будет. Помянешь меня потом.
Иван затоптал окурок.
— Легко тебе жить. Все-то ты наперед знаешь. Где упасть, так и соломки заранее подстелишь.
Сменщик — словно не слышал. Молча достал из кармана сыромятный ремешок, сосредоточенно намотал его на вал пускача и обернулся:
— Не ты первый, не ты последний. Время все перепашет. Как этот трактор. — И в сердцах рванул ремешок, отчего пускач пронзительно, по-мотоциклетному затрещал, окутываясь синим дымом.
«Поговорили, называется», — досадовал Иван по дороге к дому. Настроение у него совсем испортилось.
Жил Иван на краю села. Не старый еще был у него дом, всего семь лет как поставил, а уж потускнели бревна от дождей и ветров, краска на крыше облезла. От этого дом казался серым и каким-то беспризорным. Оторванный лист железа свисал с карниза. Давно его оторвало ветром. По ночам он гулко хлопает по крыше, словно будит хозяина, а у того руки не доходят — залезть и прибить. Клочья черного, пересохшего мха торчат между бревен — повылазили. Самое бы время перед зимой-то подконопатить стены паклей, чтобы в холода не продувало, да глаза у хозяина до сих пор как незрячие были к дому, ничего не замечали. Сейчас только он поглядел пристально и увидел свой дом прохудившимся, неухоженным и беспризорным, будто и мужика в нем нет.
Сыновья были дома. Готовили уроки. Подняли глаза на вошедшего отца и снова опустили в книги, словно не отец пришел, а совсем чужой человек.
Иван не обиделся. Привык. Он и сам себе иногда казался постояльцем в родном доме. Заходил тихо, ступал по половицам нетвердо, осторожно, как в гостях. Умылся молча и стал переодеваться в чистое.
— Есть будешь? — спросил старший ровным голосом, не поднимая головы и явно не ожидая никакого ответа.
— Не хочу, — хрипловато ответил Иван. Он и на самом деле не хотел есть. Ничего в горло не лезло. Потерянно топтался посреди комнаты. — Как мать?
Сыновья, ни один, ни другой, не ответили, словно воды в рот набрали. С показной старательностью уткнулись в книги. Прилежание — куда с добром. Всегда бы так, а то Иван знал, что и пятиклассника Ваську, и третьеклассника Мишку учителя не больно-то хвалят. Совсем избегались. Не болей нынче мать, носились бы по улицам.
«Ну постойте, я за вас еще возьмусь», — подумал Иван, и ему даже как-то полегчало от этих мыслей. Он прочнее, по-хозяйски увереннее почувствовал себя здесь, посреди комнаты, возле сыновей, и к жене в спальню прошел, уже твердо ступая по половицам.
Мария лежала в кровати с открытыми глазами, видимо, прислушивалась, как там, в комнате. Увидела мужа, и слабая улыбка обозначилась на ее исхудавшем лице.
