— Это ведь государственный парк, не так ли? — спросил в свою очередь Дейсейн. — Разве есть закон, который запрещает мне расположиться на отдых здесь?
— Не паясничайте, Дейсейн!
— Если у вас нет ордера на мой арест, то я остановлюсь здесь, произнёс Дейсейн.
— Здесь? — Марден показал рукой на царившее вокруг запустение.
— Лучше здесь, чем в Сантароге, — заметил Дейсейн.
— Что вы пытаетесь этим доказать, Дейсейн?
Тот ответил капитану выразительным молчанием.
Марден в ярости убрал голову в салон автомобиля. Дейсейн заметил, как побелели костяшки пальцев, сжимавших руль. Вскоре он снова высунул голову и смерил Дейсейна пронзительным взглядом.
— Ладно, Дейсейн. Будем считать, что это ваши похороны.
Патрульная машина прыгнула вперёд, развернулась вокруг места парковки, с рёвом направилась, выбрасывая песок из-под колёс, к шоссе, в сторону города.
Дейсейн подождал, пока-пыль не осядет, и лишь потом вылез из кабины. Забравшись в кузов, он проверил свои продуктовые запасы: фасоль, порошковое молоко и яйца, баночные сосиски, две бутылки кетчупа, банка сиропа и наполовину пустой ящик с блинной смесью… кофе, сахар… Со вздохом он присел на скамейку.
Из окна напротив были видны песчаные холмы и сторожка без дверей. Дейсейн потёр лоб. Между висками стуком отдавалась боль — ушиб ещё давал знать о себе.
Впервые с момента, как он решил направить свой грузовик в эту долину, Дейсейн задумался над своими действиями. Он понимал, что он поступал безрассудно. Все словно кружились в безумном забытом танце павана: Дженни, Марден, Бурдо, Паже, Вилла, Шелер, Нис… Да, безумном, но вместе с тем в нём заключался какой-то особенный смысл. Его ссадины и ушибы стали частью этой бессмыслицы.
И ещё тут была машина Джерси Хофстеддера — почему-то это казалось ему самым значительным воспоминанием.
Ему представилось, что он снова погружается в озеро, идёт на дно, пытаясь самостоятельно вынырнуть на поверхность жестокой правды перед самим собой. «Мы» — Дженни уже потеряла часть своего ужаса. Тогда «Мы» подразумевало пещеру и кооператив «Джасперс» — «Мы», терпеливо дожидавшееся, когда он примет решение.
Он понимал, что решение принял он сам. Как бы ни влияла та эссенция из тусклой красной пещеры на его психику, решение принял он сам. Так должно было быть — или же этот безумный танец потеряет весь свой смысл.
«Я всё ещё пытаюсь бороться, — подумал он. — Я всё ещё боюсь, что превращусь в одного из тех, лишённых осмысленного взгляда, кого я видел на сортировочном конвейере в здании кооператива».
Ему было ещё немного не по себе, когда он вылез из кузова и встал на песке, но тут Дейсейн позабыл обо всём, ощутив тепло полуденного солнца. Какой-то ворон пронёсся так близко от его головы, что он ощутил хлопанье крыльев.
Дейсейн наблюдал за полётом птицы, размышляя над тем, как же странно видеть здесь только одно живое существо — этого ворона. Никаких других птиц, только ворон, и такой же одинокий, как и он сам.
«А то, что я сделал… отрезало ли это мне путь назад?» — спросил он себя. И подумал, что если он примет решение, направленное против Сантароги, то он станет одиноким вороном — существом без рода и племени.
Вся проблема, как он понимал, была в том, что какая-то сила, скрывающаяся где-то глубоко внутри него, принуждала его составлять правдивые отчёты для тех, кто послал его сюда. Чистота его нового «я», изменённого благодаря Джасперсу, настаивала на этом. Как и воспоминание о своём долге. Пойти на обман означало проявление бесчестия, падение его «я». Он почувствовал зависть к этому своему «я» — ни у одной его, даже самой маленькой частички, не было никаких тёмных пятен, все они имели свою значимость, без которой нельзя было обойтись.
Это его «я», прежнее, но виденное теперь под другим углом зрения, приобретя такую ценность, которую он не мог и вообразить себе, возложило на него ужасное бремя, Дейсейн понимал это. Он вспомнил безумие, сопровождавшее происшедшую в его сознании перемену, вызванную Джасперсом, те трудности, которые ему пришлось преодолеть, чтобы взобраться на эту вершину.
И в это мгновение он почувствовал снисходительность к собственным поступкам, совершённым совсем в недалёком прошлом, которая опутала его словно туман, вызывавший озноб, несмотря на всю жару полуденного солнца. Дейсейна передёрнуло. «Как же это хорошо, — подумал он, — не принимать никаких решений. Какой соблазн дать возможность этому беспокойному чувству внутри его сознания поднять свою древнюю змеиную голову, чтобы она проглотила все беспокойные мысли».
Его вид на жителей долины приобрёл снисходительный оттенок. Несколько секунд они стояли рядом с ним, расположившись призрачными рядами богоподобные властелины примитивных существ.
«А может, они проверяют меня, — подумал он. — Но тогда зачем Дженни говорит, что она не смеет приехать сюда к нему? И где дети?»
Рациональной частью своего разума он попытался ответить себе, способен ли он думать рассудительно, и пришёл к выводу, что не уверен, что это так. «Сколько же из моих мыслей возникло в результате действия наркотика?» спросил он себя.
