Под утро после спокойного дождя облачный подол распоролся, словно его зацепил острый хвост первого светца. Облака вспорхнули в верхние ярусы, оставив синее, еще звездное пешее небо любоваться весенней Орто, обнаженной в предрассветной дреме. Легкий ветер задумчиво перебирал-расчесывал измятые стебли и листья, выдувая из-под них растрепанных со сна духов Эреке-джереке, растормошенных шмелей, мошек и других жужжащих крох.
Воздух наполнило влажное матовое сияние, будто вместе с дождем на землю всю ночь источался небесный кумыс из Северной Чаши. В молочном туманце плавал мелкий жемчуг животворных рос, а навстречу ему летела золотая пыльца. Покрытая тонкой зябью земля пахла сладко, терпко и готовилась к пробуждению. Как во времена первотворенья, в благодатной почве ее, в гнездах, коконах и чревах зрели новые семена, почки, яйца, плоды, поднимали стрельчатые головки побеги, ростки и всходы…
Над аласом у озера Травянистого рассыпались трели раннего жаворонка. Гулко вздохнула, просыпаясь, Большая Река. В ее волны вглядывалась с прежнего места умиротворенная Чолбона. Усталая гора жрецов почивала в отстраненной от мира тишине глубоким сном. В пещере Скалы Удаганки со вчерашнего дня спали Илинэ, Атын, Нурговуль, Айана и Олджуна. После того, как Срединную осветило солнце, они упали на землю в изнеможении и сразу уснули. Позже воины перенесли их в пещеру…
Люди долго стояли у входа, очарованные неземной красотой волшебной кобылицы Иллэ. Ушли, оставив спящих под ее крылом.
Те, что спали, и те, что бодрствовали, не видели, как жемчужные бусинки в воздухе становятся разноцветными и в небе растет радужный мост. По верхнему рдяному ряду моста – полосе предков, – звеня копытами, ехал серо-облачный конь. Прямой и стройный, как меч, сидел в седле широкоплечий ботур. Пламенные волосы его трепал ветер, и весь он был охвачен бело-золотым огнем.
Воина видела одна Модун. Не отрывая взгляда от небесного витязя, темная и неподвижная, сидела она на берегу Диринга… который уже не был Дирингом. Костер, зажженный Болотом, спалил мусор на берегах и мшистые гнилые недра.
Озеро чудесно преобразилось. Дно его усыпал слой мелких окатышей с ягоду шикши. Они были такие же, как шикша, сизые и блестящие, но не мутные, а прозрачные на просвет и чуть отдавали красным. Может, из-за страшной жары расплавилось и выпарилось в эти окатыши железо Бесовского Котла? А может, они всегда были здесь, невидные в Диринговой грязи… Много весен спустя кузнецы наловчатся делать из них красивые украшения, и щеголихи станут говорить, что камень, названный кем-то «кровью воина», приносит удачу.
Вся вода, выпавшая ночью с дождем, утекла сюда по рытвинам, проборожденным зубчатыми полозьями. Раны на теле земли закрыл нанесенный ручьями дерн. Отражая глубокое небо Элен, безмятежные отныне волны озера начали отливать чистой голубизной, поэтому оно получило новое имя – Халлан-кёх, что значит Небесно-голубое. Постепенно сквозь каменистые пласты в озерной впадине выбьются стрелки прямой придонной травы с удивительным лазоревым оттенком. У рыбы, которая в обилии появится здесь, чешуя будет блестеть особенно ярко – как серебро в глядельце.
…Боль окрасила веки Модун в цвет ольховой коры, начертила морщины у глаз. Мост-радуга над Великим лесом понемногу тускнел.
«Я сама вырастила сына для цели, и он ее достиг, – думала женщина. – Отчего же теперь скорбь моя кажется мне огромнее неба?..»
Модун почудилось, что витязь махнул ей рукой. Она тоже замахала обеими руками:
– Болот, Болот! Как мне жить теперь?!
– Сыновьями Олджуны! – донеслось до Модун из далекого далека. – Ты станешь учить их воинскому мастерству – это твоя новая цель! Тот, кому дадут имя Сюр, вырастет славным кузнецом и воином, а второй – Хан – то есть Кровь, – великим воином. Ты, наставница, будешь гордиться ими по праву! Имя Хан не раз повторится в ратных веках!
Она печально качнула головой: чего только ни примерещится с горя…
– Прощай, матушка. – Ботур ласково кивнул ей и поскакал по бледному уже мосту в небесное безбрежье, к Кругу Воителя, где новое братство встретило его приветными копьями зарниц…
А на Орто, кроме песен о герое именем Меч и мече-Человеке, что победили демона и дьявольскую Самодвигу, остался отпечаток на речном утесе – гарцующий на коне витязь.
Новую чашу-горшок Хозяйки вылепили перед восходом. Чаша получилась ровная, гладкая, с витым узором по краю горлышка. Пройдет обжиг и станет веселой, с солнцем в боках. Вторая Хозяйка склонилась над сырым изделием и заглянула в него.
– Что ты там видишь? – нетерпеливо спросила Третья.
– Горшок еще темный, – уклончиво ответила Вторая. – Ты помоложе меня, может, тебе лучше откроется.
Третья, дрожа от волнения, нагнулась над широким горлышком и, чуть помедлив, воскликнула:
– Вижу!
– Что, что, говори! – дернула ее за рукав Вторая.
– Капелька напишет на чаше хорошее завещание потомкам нашего народа. Расскажет об алахчинах и предупредит, чтобы чтили девять священных заповедей и следили за глазами ночи.
В своих разговорах почтенные старухи все еще называли повзрослевшую Айану Капелькой.
