К вечеру зашумит праздник на поляне у Матери Листвени! Скромное пока торжество, равно поделенное между скорбью и радостью. Но ведь пришло оно – новое время! Всем достанется по капле кобыльего молока – подарок от новорожденного. Озаренные воскурят священный костер, воспоют молитвы Белому Творцу, Дэсегею и добрым духам. Ночью восьмилучистая Северная Чаша разбрызгает кумысный свет, живительная влага млечных рос окропит Землю под утро… Новое встанет солнце! Неужто после немыслимых жертв, бед-треволнений не наступит благодать в Великом лесу, на измаянной Орто? Жаркая трудовая пора ждет аймаки-селенья. Жеребята в плетеных загонах, привязанные на обротах узлами-туомтуу, станут перебирать длинными ножками. Мужчины будут доить кобыл, а женщины – крутить ытык кумыса с закваской предков!
Долгунча и ее помощники на радостях сыграли красивую песнь. Всего одну и негромко, щадя силы, потраченные на хомусное врачевание. Много людей попало в трепку стихий и обожглось на пожарах… А и не понадобилось бы петь дольше! На празднике споют-сыграют новые песни.
Люди побежали с горы – печь, варить, встряхивать запыленные наряды, у кого они сохранились.
С затаенной тоской прослушал песнь Дьоллох, плача про себя о своем говорящем друге. Не для ратных сражений предназначен был храбрый булатный клинок хомуса, а вот поди ж ты – сокрушился в бою под копытами коней…
Удрученный, певец оглянулся на оклик Тимира и от горечи едва не вспылил.
– Возьми, – протянул тот маленькую кожаную укладку. – Атыну нес. Думал, пусть сам отдаст тебе. Но Олджуна сказала – Атын отдыхает еще. А ты, смотрю, страдаешь.
Открыв узорную крышечку, Дьоллох не сумел сдержать восторга и вскрикнул: в укладке лежал хомус редчайшей искусности и красоты!
– Атын давно его сделал, – пояснил Тимир. – Хотел подарить, а тут Илинэ потерялась, потом сам уехал внезапно…
Дьоллох готов был, как мальчишка, поймавший за хвост глухаря на току, вопить и плясать от счастья! Тронул «птичку», и ожила. Серебристый звук поплыл в утреннем воздухе, сильный и очень нежный.
– Домой пойду, – вздохнул кузнец. – Урана там одна. С Соннуком… сыном нашим прощается.
Певец ничего не слышал. В подушечках дрожащих пальцев закололо от желания слиться с хомусом губами, руками, всем телом. О, как же Дьоллох соскучился! Не терпелось опробовать песнь, она так и рвалась с дыханием.
Нет, вначале надо побыть с хомусом вдвоем. А лучше втроем – поделиться певучим счастьем с Айаной.
Забыв поблагодарить Тимира, Дьоллох бросился вниз по тропе.
Долгунча спускалась в долину, подобрав подол длинного белого платья с колокольцами на груди. Издалека звенели…
Девушка приближалась к Хорсуну, красивая и большая, как березовая коновязь. Пепельный Дайир, которого он вел на поводу, ткнулся мордой в плечо. Дайира и коней близнецов Силиса под утро после смены дозора у Пятнистой горы пригнал Быгдай.
Закраснев лицом, Хорсун посторонился. На румяных щеках Долгунчи заиграли ямочки.
– Узнала нынче добрые новости, старейшина. Оказывается, Илинэ – твоя дочь…
– Дочь, – отозвался он смущенным эхом, по-новому осмысливая это слово, молвленное собственными устами.
– Она-то знает?
Он пожал плечом.
– Праздник сегодня, – сообщила Долгунча, помедлив. – Родился жеребенок Новой весны.
Хорсун комкал в руках поводья Дайира. Не знал, что сказать.
– Хорошо, – дрогнул, наконец, молнией-шрамом.
– После праздника я уезжаю.
– Почему?! – вырвалось у него.
– Хочу проведать родное селенье, – улыбнулась она. – Потом вернусь в Элен.
– Хорошо, – выдохнул Хорсун, мучаясь в косноязычье.
Долгунча тихо засмеялась, коснулась рукой холки Дайира и скрылась из глаз. Хорсун не посмел оглянуться. Мягкий грудной голос, звон колокольцев звучали в ушах.
Но встреча с красавицей северянкой была ничто по сравнению с тем, что ожидало Хорсуна впереди. Чего он желал и отчаянно боялся. Он не зря взял с собой лошадь Атына. В подмогу – для начала разговора. «Вот, – скажет парню, – Дайира твоего привел». Атын, конечно, обрадуется, поблагодарит… А дальше? О чем говорить с Илинэ и как с ней говорить?
Повернув к Скале Удаганки, Хорсун замешкался, удивленный. Сильные звуки хомуса хлобыстнули в небо, словно кровь из отворенного горла. Большая, густая, полная огня музыка зазвенела вокруг. Хорсун застопорился у поляны и успел прижать к плечу морду взволнованной лошади, не дал ей заржать и рвануться. Попятились с Дайиром, отступили тихонько…
Ввысь взвивался литой голос хомуса. В сочной и жаркой глубине звуков летали гибкие пальцы. Светилось блаженное лицо, корявым деревцем вытягивалось увечное тело.
