– Работа, надеюсь, подходит к завершению?
– Да, я заканчиваю.
С шумом откинувшись на мягкую спинку лежанки, демон подался к Атыну:
– Ну хоть одна приятная новость! Полагаю, усовершенствованная конструкция сообщит сконцентрированным лучам определенную разность хода? Каким образом возбужденные атомы достигнут когерентности в генераторе, усиленном оптическим фокусом кристалла? Сумеешь ли ты монохроматизировать лазерное излучение с наименьшей потерей энергии? Каковы будут скорость и интенсивность разрушения?
Оглоушенный грудой непонятных слов, кузнец молчал.
– Говори же! – воскликнул Странник.
Атын медленно развернул к нему установку:
– Стихии поместятся сюда – в то, что ты называешь Генератором, между Сата и его отражением. Чтобы упорядочить спутанные удары стихий, я выстроил радужный мост в девять слоев. Силовые волны промчатся по нему туда и обратно, скатаются в ядра и выстрелят по намеченным мишеням.
– Прелестно! – изумился демон. – Из чего состоит мост?
– Из дерева, камня, рога, разного железа. – Помедлив, кузнец вздохнул: – Из наследного умения. Сердца предков стучат за спиной. Им не нравится моя работа. Я иду по костям.
– Выдержишь? – засмеялся Странник.
– Выдержу, – ответил Атын серьезно. – Осталось кое-что поправить, и все.
Ухмыляясь, белоглазый покрутил головой:
– Шамань же, шамань, мой невежественный гений! В Элен заставим девчонку отдать восьмигранник. Все у нас получится! После распилим наш драгоценный октаэдр, и ты смастеришь мне по кольцу на каждый палец. Назначу тебя наместником в Орто!
«Предки поймут, – мрачно думал Атын. – Я должен был выстроить мост. Если Генератор с помощью Сата не заключит стихии в себе, их ударная сила разнесет Орто в клочья. А чтобы камень не взорвался от напряжения, я выстрелю. Единственный раз – по Долине Смерти».
Крушась о Котле и ненавидя его, раздираемый противоречиями, мастер готовился стереть в пыль и этот венец чьего-то проклятого джогура.
…А пока острые зубья полозьев Самодвиги по живому резали толстые ремни из таежного покрова с корнями, кедровым стланцем и оленьим мхом. Высокие сосны на взгорьях крушились, как кусты. Глумливая сила обдирала стволы деревьев до сердцевины. Вспять убегала широкая полоса истерзанной земли с удушливым маревом поверху.
Все сущее издалека слышало безумную песнь ликующего железа. Беспредельный ужас разливался в воздухе. Звери прыскали во все стороны и мчались без оглядки, себя не помня. Вместе неслись медведи, волки, лисы, олени, косули, зайцы… Впервые собралась столь всеохватная, разношерстная стая. Никто не помышлял о чужой вожделенной крови, не помнил об опасных клыках и когтях. Дети Бай-Байаная, что извека враждовали по жребию своего естества, сравнялись перед великим лихом, которое приняло обличье стремительно катящейся гряды трех красных холмов. У многих зверей на бегу отказывало дыхание и обрывались сердечные жилы.
Солнечные лучи полировали хищные жерла Самодвиги. Выхлопы зловонного дыма оседали вокруг жирными черными каплями. «Не-ф-ф-фть, Не-быть, Не-быть, – тяжко стучали, погрохатывали страшные полозья. – Не быть. Не жить. Не́жить».
Маленькое одулларское кочевье из четырех яранг притулилось к ольховой роще у берега Большой Реки. Возле них, подрагивая чуткими ушами, отдыхали сытые олени. На веревке, протянутой у костра от жерди к жердям, вялились смуглые рыбьи пласты. Тихо плыли к мирному небосводу дым солнечной сосны и душистый запах похлебки.
Три женщины хлопотали над котелком и мисами, расставленными на шкурах. Четвертая, совсем еще девчонка, сидя на корточках и нежно смеясь, простерла руки к кудрявому ребенку. Он совершал одно из важнейших дел в своей жизни – первые шаги. На круглой поляне у кустов цветущего боярышника дети играли в охотников и уток.
Откуда-то из глубины леса за утесами донесся неведомый гул. Земля вздрогнула. Олени вскочили, женщины тревожно переглянулись и замерли. Юная мать в страхе подхватила испуганное дитя и притиснула к себе. Кроха громко расплакался. Из рощи уже спешили обеспокоенные мужчины с неводом на длинных палках.
Люди скрылись в ярангах, хотя то большое и громкое, что нарушило покой кочевников, промчалось далеко, за несколько кёсов от Большой Реки. На берегу остался лишь один молодой мужчина.
Великий лес-тайга настороженно притих и затаился. Из какой-то яранги слышались детский плач и приглушенная материнская песнь.
– Сынок, – позвал мужчина негромко, и полог крайнего кочевого дома приоткрылся.
– Не бойся, – сказал одуллар и улыбнулся подбежавшему мальчику. – Плохое ушло.
– Оно не придет сюда? – спросил мальчик и прильнул к отцу, снизу вверх глядя в его невозмутимое лицо.
– Не знаю, – честно ответил отец.
– А если оно все-таки…
– Не надо спрашивать об этом, – мягко оборвал мужчина и положил на плечо ребенку спокойную ладонь. – Если спрашивают о чем-нибудь плохом рядом с рекой, она начинает болеть вопросами и рыба уплывает на дно. Помолчим. Постоим и послушаем, о чем шепчутся волны.
