Ратаэш!.. Воин в восьмипластинчатом шлеме с золотой окаемкой и перьями коршуна в трубке навершия. Он носил имя этой птицы на языке гилэтов. Гельдияр. Человек, чью ничтожную жизнь спас джогур женщины в бремени, похищенной в Элен. Сын лекаря Арагора, предавший свой народ ради низменных корыстей. Ради службы Черному богу и белоглазой змее в человечьем обличье – демону Дэллику, который ослепляет людей соблазнами… и по-настоящему.
Но голос Гельдияра молод. Как бы мог старик прийти сюда воевать? Ведь он ее ровесник или даже чуть старше!
«Крадущий из вечности время». Кажется, так сказал о Страннике Арагор. Чему удивляться? Люди стареют, если они – люди. Тем же, кто отдал душу дьяволу, старость не грозит. В этом Дэллик, искусный во лжи, не солгал…
Воспоминания Эмчиты прервал Дьоллох. Сбросив с себя руки матери и Айаны, парень сделал едва заметный шаг вперед. Вскинув голову, обратился к чужеземцу:
– Много ли чести убивать мирных людей? Они ни в чем перед тобой не виноваты. Я – не ратник и никогда не хотел им быть, но сегодня я уложил одного из ваших… Или двоих. Тебе есть за кого мстить. Давай же сразимся! А их отпусти, если ты – истинный воин.
Пока родные и девушка переживали новую оторопь, певец спокойно обернулся к Эмчите:
– Переведи. Я знаю, ты можешь.
Качнув головой, она усмехнулась невольно. «…Если ты – истинный воин». Дьоллох нечаянно попал в точку. Гилэты всегда полагали себя
– Я буду мучить вас долго, йокуды, – зловеще осклабился чужак. – Очень долго. Вы проклянете день, когда появились на свет.
Этого Эмчита также не стала переводить.
…Ах, Дьоллох, дурной мальчишка! Манихай видел: взбудораженная Лахса на взводе. Выступление Дьоллоха отчаянным страхом и яростью отозвалось в ней. Женщину била мелкая дрожь, и что-то тихонько стучало в ее теле. То ли сердце, то ли восемь зубов, которыми она собиралась рвать глотки врагам… Чуя нестерпимое желание жены с воплями кинуться на воина, Манихай лихорадочно прикидывал, что можно сделать, и, забываясь, тонко постанывал.
А что сделаешь? Смерть, видать, неминуема… Вот что: надо ринуться всем вместе с собакой. Кто-нибудь да выживет.
Мимолетная задумка Манихая совпала с мыслью Берё. Испустив прерывистый, почти человечий вздох, пес еще туже натянул повод. Но тут Эмчита шепотом велела главе несдержанной семейки:
– Отвлеки воина.
– Как? – растерялся тот.
– Не знаю, – нетерпеливо двинула она губами. – Отвлеки.
Знахарка что-то затеяла. Не зря говорили – колдунья.
«Ну же, помоги ей!» – трудил Манихай ошалелую голову, всем телом чувствуя, как истекает драгоценное время. Попытка рассмеяться не удалась. Не вышло и улыбнуться. Сплясать, что ли?..
И Манихай запел.
Воин удивился и подступил ближе. Слепая старуха в ужасе скрылась за горбуном. Люди испугались сильнее. Это понравилось чужаку. Как и то, что человек поет. Еще не видел, чтобы перед ликом смерти вели себя столь чудно́. Голос у старика был довольно приятный. Песня, верно, о девушках… Что ж, пусть поет. Может, раззадорит и раздирающая сердце дьявольская злоба расслабит когти, даст вволю потешиться с девчонкой, прежде чем захочется вкусить ее жизни.
– Пой, пой, йокуд, – позволил гилэт благосклонно. – Я уважаю отважных врагов. Я убью тебя последним.
Манихай пел песню Дьоллоха. Сын сочинил ее совсем недавно.
Слезы струились по щекам отца. Слова причиняли неизъяснимую муку. Казалось, их ловкий склад ускоряет бег времени. Кончится песня, и приспеет миг, когда Дьоллох перестанет мечтать о девушках, а Лахса плакать об Илинэ и Атыне.
Отзвучало последнее слово. Не вылетел бы теперь за песней безысходный вой, что щекочет горло. Манихай крепко захлопнул рот.
Знахарка отодвинула Дьоллоха. За спиною она держала то, что успела вынуть из сумы Берё, пока Манихай исполнял ее веление.
– Эй, бескосый ратаэш! – позвала звенящим от натуги голосом. Эмчита не предполагала, как недалека от истины, называя его бескосым.
Воин отшатнулся, сдавленно вскрикнул… и раскрученная праща о семи хвостах, с вплетенными в них булыжинами, с убийственной силой шибанула в лицо! Выпущенный из руки топор улетел за куст… Эмчита всегда безошибочно стреляла в неосторожных гусей, если они подавали голос.
