– Это… – начала она. И тут же покачала головой, словно бы пресекая все вопросы. – Не важно. Ты просто читай.
Марцелл снова вгляделся в надпись. Буквы выглядели смутно знакомыми, но смысла в них он не видел. Значение букв затянуло туманом времени.
– У меня не получится.
– Еще как получится. – Она придвинулась ближе. Так близко, что Марцелл ощутил на коже ее дыхание – теплое и сладкое, как запах меда в саду под конец дня. – Ну же, постарайся.
Юноша снова пригляделся к бирке. Было ясно, что здесь два слова – на это его знаний еще хватало. Но больше он ничего не помнил: буквы сливались в бессмысленное сочетание черточек.
– Первое слово труднее. Попробуй-ка лучше начать со второго, – посоветовала Алуэтт.
Марцелл внимательно всматривался в надпись. Да что же он такой глупый? Почему ничего не может вспомнить?
– Давай вслух, – подбодрила его Алуэтт. – Букву за буквой.
Он мысленно услышал голос Мабель: «Читай вслух, Марселло. Ты справишься».
И тут туман словно бы вдруг рассеялся, первая буква всплыла в памяти. Губы сами собой округлились, зубы сжались, и…
– Ж… – произнес он вслух, удивившись не меньше Алуэтт.
– Да! – воскликнула та с таким же восторгом, как когда-то Мабель. – Верно! Дальше.
Он напрягся. Туман был еще густым. Он старался держать в памяти образ Мабель. Не то измученное, обветренное лицо, которое видел вчера в Монфере, а молодое и радостное лицо своей давней гувернантки. Той, что плясала с ним в фонтане и пряталась в палатке из шелковых простыней. И вместе с ее лицом из мрака времени медленно проступали буквы.
– Жа… во-ро…
Он оглянулся на Алуэтт, и та с улыбкой кивнула:
– Да. Еще чуть-чуть.
– Жа-воро-но… – Он свел звуки воедино. И, добравшись до последней буквы, замялся. Прямая с двумя черточками поменьше, торчащими под разными углами. Всмотревшись в нее, юноша ощутил, как на язык сам собой вскочил странный щелкающий звук – словно все эти годы он прятался, поджидая, когда же его найдут.
– К! – улыбаясь до ушей, заключил Марцелл. – Все вместе получается: «жаворонок»!
– Верно. Так и есть.
Теперь они оба ухмылялись, глядя друг другу в глаза.
– Что это значит? – спросил он.
– Это мое прозвище: Маленький Жаворонок. Смотри, вот здесь написано «маленький». – Алуэтт ткнула пальцем в первое слово на бирке. – Так меня называют в… – Она осеклась, снова прикусив язык. – Так зовет меня отец.
Марцелл погладил бирку большим пальцем.
– Мне нравится. Эта такая птица, верно? Из Первого Мира?
Она кивнула:
– Да, птичка, которая пела с раннего утра. Говорят, я, когда была маленькой, то начинала петь, едва проснусь. – Их взгляды снова встретились, и Марцелл почувствовал, что одиночество, до сих пор сжимавшее ему грудь, куда-то испарилось, сменившись трепетом миллиона крошечных крылышек. Ему вдруг захотелось притянуть Алуэтт к себе, обнять, прижаться губами к губам…
Но тут она снова заговорила, и его словно бы окатили ледяной водой:
– А ты Марселло. Тебя в детстве так называли, да? Я помню из письма.
Марцелл выпустил из рук серебристую табличку.
– Да, – пробормотал он, подавшись к девушке.
Алуэтт не отстранилась. Осталась рядом, лишь склонила голову, снова изучая его. Эти внимательные глаза пронизывали насквозь.
– Наверное, дедушка до сих пор так тебя зовет?
Марцелл в ответ только фыркнул:
– Шутишь? Генерал д’Бонфакон никогда не отличался сентиментальностью.
Слова вылетели изо рта раньше, чем он понял, что говорит.
Алуэтт отреагировала мгновенно. Дернулась так, словно бы ее ударили, и шарахнулась от него.
Марцелл вздрогнул, сообразив, что натворил.
– Что ты сказал?
Он попытался спасти ситуацию:
– Я… сказал, что мой дед человек суровый и не признает детских прозвищ.
Бесполезно. Она была слишком умна и проницательна.
– Твой дед – генерал д’Бонфакон? Я правильно расслышала? – Ее голос настороженно вздрагивал.
– Да, но ты не тревожься. Это ничего не значит. Я сейчас все тебе объясню…
Поздно: Марцелл видел это по ее глазам. Свет в них погас. Искры потухли. Лицо опять замкнулось. Как будто задушевного разговора возле костра не было и в помине.
– А ты, выходит, Марцелл д’Бонфакон. – Это был не вопрос, а утверждение.
Он сглотнул, мечтая проглотить неосторожные слова. Лишь бы вернуть искры, совсем недавно блестевшие в ее глазах.
Но они пропали. Погасли, как угли костра.
И тут он заметил, что Алуэтт бьет дрожь.
– Да ты совсем замерзла. Вот, возьми.
Марцелл встал на ноги, принялся расстегивать дождевик. Но не успел даже снять плащ: Алуэтт вскочила и попятилась от него.
– Мне надо идти. Отец… он будет меня искать. – Девушка задыхалась. И больше не смотрела ему в глаза. – Ты не мог бы отвезти меня обратно на Зыбун?
Снова застегивая плащ, он холодно отозвался:
– Да, конечно.
Когда они с Алуэтт шли к мото, Марцелл чувствовал себя так, словно бы его изо всей силы пнули под дых.
Он прекрасно понимал, что снова ее потерял.
Ну и дела. Вот, стало быть, кем оказался этот человек.
Мото вилял между деревьями, ветер бил по шлему, а в голове Алуэтт неотступно звучало лишь его имя:
