– О, счастье Солнц! – воскликнула сестра Жаке и с торжеством выложила книгу на стол. При этом глубокая задумчивость на ее лице мгновенно сменилась восторгом. – Наконец-то настало время. На сегодняшнем уроке мы погрузимся в вопрос познания! Это один из самых волнующих вопросов философии. И как тебе известно, он особенно близок сердцам тех, кто пребывает в нашей Обители.
Сестра словно бежала на месте, работая маленькими кулачками в такт своим восторгам.
Умолкнув, она взглянула на ученицу в ожидании отклика. Но Алуэтт удалось выжать из себя лишь слабую улыбку:
– Прекрасно.
– Прекрасно?! – Сестра Жаке воздела руки. – Что ты, Жаворонок! Это воистину великий час!
Алуэтт снова попыталась улыбнуться. Но слишком уж взбаламучены были ее мысли. Слишком скомканы. Этой ночью девушка почти не сомкнула глаз. Долгие часы лежала в постели, думая об отцовской татуировке.
О его
24601.
Кончики пальцев погладили лежавшую на коленях книгу. Надо было прийти в библиотеку еще раньше, оставить себе больше времени. Но завтрак все никак не кончался, а принципаль Франсин уже и так бросила два строгих взгляда на спешившую за едой Алуэтт.
– Ты только подумай, Жаворонок, – говорила сестра Жаке. – Мы подходим к вопросу, откуда берется наше знание. Приобретаем ли мы его просто из опыта? Исходит ли все, что мы знаем, от органов чувств: зрения, слуха, вкуса, осязания и обоняния?
Сестра Жаке принялась ощупывать стол, книги на нем, собственные ноги, а потом забавно понюхала себя под мышкой, иллюстрируя свою мысль.
– Или может, мы рождаемся со знанием, уже запасенным вот здесь? – Она постучала себя по лбу, а потом, протянув руку к голове Алуэтт, постучала и по ней тоже.
Но девушка так глубоко задумалась, что едва ли ощутила ее прикосновение.
Бедняжка терялась в догадках. Что такого мог натворить ее отец? Какое преступление он мог совершить? Столь ужасное, что его сослали в страшную тюрьму на холодную Бастилию?
– Но разве мы способны физически воспринимать такие вещи, как пространство и время? – Сестра Жаке повернулась к доске, висевшей в проеме между шкафами на противоположной стене, и начала крупно, неровно писать мелом.
Алуэтт не упустила удачный момент. Она украдкой нащупала книгу на коленях и кончиками пальцев раскрыла обложку.
– Такие, более абстрактные понятия невозможно воспринять из опыта в реальном мире, – продолжала, не переставая писать, сестра Жаке. – Подобные абстракции нельзя потрогать или увидеть, как мы видим, скажем, стол, человека или лист бумаги…
Алуэтт тем временем тихо, очень тихо листала страницы.
– Возможно, то, что мы считаем реальностью, в действительности лишь сформировано нашим сознанием, – говорила сестра Жаке под стук и поскрипывание мелка по доске.
Пальцы Алуэтт продолжали листать книгу, а взгляд бегал по страницам.
– Обдумаем это вот с какой стороны. Быть может, наши мысли формируют и создают нашу реальность.
«Тюрьма Бастилия». Ага, вот оно! Именно эту главу она и искала.
Убедившись, что сестра Жаке по-прежнему стоит к ней спиной, Алуэтт поспешно пролистнула первую страницу. Да, это она наверняка уже читала. Читала про то, как в Министерстве решили перенести тюрьму на спутник Латерры, где были открыты богатые запасы циттрия – минерала, необходимого для производства телепленки. И про дроидов, тридцать часов в сутки охраняющих арестантов.
Но Алуэтт, хоть убей, не помнила, чтобы там говорилось что-то про серебристые метки для заключенных. Может быть, она что-то пропустила? Может быть, о татуировках для узников Бастилии рассказывается в подстрочных примечаниях?
Девушка лихорадочно бегала глазами по строчкам, вглядывалась в мелкий шрифт сносок, искала любое упоминание о татуировках, металлических бугорках или тюремных номерах.
И ничего не находила.
– Отсюда вытекает интересный вопрос, – щебетала сестра Жаке, покрывая доску каракулями. – Еще в Первом Мире…
Алуэтт пролистала главу до конца и обратно, от конца к началу, но ни одного упоминания про татуировки не нашла. И про номера, которые присваивались заключенным, тоже.
Не сдержавшись, она разочарованно вздохнула, и тут же стук мела по доске смолк.
– Что такое, Жаворонок?
Пока сестра Жаке поворачивалась к ней, Алуэтт успела захлопнуть книгу, заложив нужное место пальцем.
– Ты случайно не больна?
– Да… я… – Алуэтт запнулась, чувствуя, как пылают щеки. Она прокашлялась. – Просто в горле слегка першит.
Сестра, склонив голову к плечу, рассматривала ученицу. Будто что-то знала. Или о чем-то догадывалась.
Алуэтт выдавила улыбку, от волнения ковырнув пальцем мягкий, сшитый вручную корешок книги. Вот тут-то она и нащупала
Под пальцем оказалось что-то шершавое и колючее. Вроде полоски бумаги. Обрывка.
Неужели кто-то вырвал из «Хроник» лист?
Но ведь это строго запрещено!
– Ты ничего от меня не скрываешь, а? – все так же напряженно вглядываясь в нее, спросила сестра Жаке. – Потому что, если тебе и впрямь нездоровится, надо сразу после урока пойти в травную комнату и попросить у сестры Лорель бузинных пастилок.
