«Тоже мне, великая тайна, — подумал Федор, — и Ленин в этом, и Троцкий, и Бухарин, и Зиновьев с Каменевым. У каждого из большевистской верхушки есть счет в швейцарском банке, на котором деньги германского генштаба. Номера, даты, суммы зафиксированы с немецкой пунктуальностью. Если уж говорить о „Черной книге“, то она существует там, в Германии, и будет сохранена для потомков. При чем здесь Бокий?»
— Вообще Феликс странный человек, — промычал Радек с набитым ртом, — собирался пойти в ксендзы, а стал рыцарем революции. Корчит из себя скромника, аскета и требует, чтобы другие в этом ему подыгрывали. Иезуит, — Радек дожевал, поднял бровь, скривил рот, и лицо его приобрело карикатурно мефистофельское выражение. — Я бы господ с церковным прошлым к революции близко не подпускал.
— Сталин учился в Духовной семинарии, — заметил Федор.
— Ай, бросьте, — он допил коньяк и тут же налил себе еще из графинчика. — Кто такой Коба? Товарищ Картотекин. Плебей, серость. Конечно, некоторые амбиции у него имеются, он ползет вверх по бюрократической лестнице с плебейским тупым упорством. Но вряд ли достигнет высот. А свининка хороша, не соврал Николаша. — Радек притронулся салфеткой к губам, отодвинул тарелку, принялся вытряхивать свою трубку. — Между прочим, эти два несостоявшихся попа, католический и православный, Феликс и Коба, отлично спелись, сплотились, хотя один потомственный польский аристократ, другой сын кавказского сапожника, пьяницы.
— Какое это имеет значение? — спросил Федор и тоже отодвинул пустую тарелку. — Аристократ, плебей. Вы же убежденный коммунист, разве для вас важно происхождение?
— Сами то, небось, из дворян? — Радек прищурился и погрозил Федору пальцем.
— Ошибаетесь. Моя мать была прачка, отец неизвестен.
— Неизвестен? Так это же здорово! Это дает безграничные возможности. Вдруг князек? Или граф? Или барон остзейский?
— Ну, это вы загнули. Для остзейского барона я слишком брюнет. А что касается папаши, самый благородный из всех возможных — трактирщик Степан, мещанского сословия. Другие кандидаты — извозчик Андрей, дворник Пахом и далее вниз по социальной лестнице. Слушайте, а вас правда всерьез волнует эта мелодраматическая тема? Тайна рождения, благородный отец. Увлекаетесь синематографом?
— Ничего мелодраматического тут нет. А вы врете. У вас дворянское происхождение на лбу написано. И руки вовсе не мужицкие. Породу не спрячешь. Да кто бы подпустил вас к Старику так близко, будь вы сын прачки?
— Думаете, основатель первого в мире пролетарского государства такой же сноб, как вы?
— Не думаю. Знаю, — Радек оскалил прокуренные гнилые зубы. — Только это не снобизм, а здравый смысл. Наследственность, кровь предков, память крови — вот что формирует человека.
— Неужели? Ну, а как быть с великим прозрением Маркса, что человек — продукт социальной среды?
— Маркс был убежденным дарвинистом, считал человека продуктом естественного отбора, да и вообще все это не важно. Революция — великий евгенический акт, попытка улучшить стадо путем ускорения естественного отбора. Слабые должны исчезнуть, очистить пространство для новой, сильной, совершенной особи. Евгеника — вот что изменит лицо мира в двадцатом веке.
— Изменит. Превратит лицо в морду, — пробормотал Федор и закурил.
— Ого, да вы контрреволюционер, — Радек пьяно, громко захохотал, похлопал Федора по плечу, — хорошо живете, не научились еще держать язык за зубами.
— Вы тоже много лишнего болтаете, Карл Бернгар дович.
— А я вас проверял, — Радек перестал смеяться, уставился на Федора воспаленными злыми глазами, — мне поручено вас проверить.
— Кем?
— Ха ха! Так сразу и скажу! Надолго вы едете в Берлин?
— Зависит от разных обстоятельств.
— Отличный ответ. Если я попрошу уточнить, от каких именно обстоятельств, вы что нибудь умное соврете. Так вот, не утруждайтесь. Мне известно, что посланы вы вовсе не за микстурами и клистирами, то есть не только за этим.
— Интересно, за чем же, по вашему?
— Бросьте паясничать. Слушайте. Человек, с которым вы встретитесь, может передать вам кое что важное, лично для Старика. Устная информация либо документ. Вы должны позвонить в Берлине по номеру, который я назову, попросить к телефону фрейлейн Марту, сказать, что материал у вас. Далее сделаете то, что прикажет вам фрейлейн.
Федор вздохнул, покачал головой.
— Карл Бернгардович, вы все таки любите кинодрамы, любите страстно. Вымышленные романтические сюжеты туманят вам голову, вы путаете их с реальностью.
Официант принес чай. Радек принялся разжигать свою трубку. Когда официант отошел, а трубка задымилась, он произнес тихо, сквозь зубы:
— Если звонить не станете, попытаетесь ускользнуть, вас убьют. Газеты напишут об очередном злодеянии белоэмигрантов.
— Газеты напишут, — кивнул Федор, — но Старик не поверит. И Бокий не поверит. Я далек от политики. Кому нужен скромный лекарь?
