– Скоро будет бегать, – говорит Тас. – А пока ему больше нравятся ноги. Видимо, вкусные.
– Очень вкусные. – Я беру племянника на руки и щекочу розовые ступни. Он улыбается мне, демонстрируя два блестящих зуба.
– Ах, маленький.
Крошечная ручка тянется к моим волосам.
– Вижу, ты твердо намерен испортить прическу тете Сорокопуту. Тас, почему бы тебе не пойти пообедать. Подыши свежим воздухом. Малыш, ты не должен целыми днями сидеть здесь.
Мальчик уходит. Я несу племянника в свою комнату, отпускаю Масок, дежурящих у дверей. Закариас подпрыгивает на руках, тянется к окну, к свету. Но я отхожу в дальнюю часть комнаты, в темный угол. Здесь безопаснее. Сюда не дотянется клинок убийцы.
«Это не жизнь», – сказала тогда Ливия.
Но другой у нас нет. Услышав за спиной знакомые шаги, я не оборачиваюсь.
– Скоро ты снова увидишь солнце, племянник, – говорю я Закариасу. – Тетя Сорокопут обо всем позаботится. Ты будешь ездить верхом, убегать от учителей и проказничать с друзьями. Тетя Сорокопут уничтожит всех твоих врагов. Кля…
Но у меня нет сил договорить. Ведь я обещала сестре, что, пока я рядом, ее жизни ничто не угрожает. Я поклялась себе самой в том, что не позволю никому причинить ей вред, вспоминая тот момент, как убивали наших родителей и Ханну.
– Договаривай, Сорокопут.
Харпер приветствует Императора подобием улыбки, которая так редко освещает его лицо, и целует малыша в макушку. Закариас тоже улыбается, но немного настороженно.
– Взгляни в глаза своему племяннику и поклянись.
Я качаю головой.
– А что, если я не смогу выполнить свое обещание? – отвечаю я шепотом, потому что мне хочется кричать.
Но я подавляю этот порыв. Я не кричала, когда умерла Ливия, значит, должна сдержаться и сейчас.
– Сможешь, – уверенно говорит Харпер.
Я снова качаю головой и зову Коралию. Фрейлина забирает у меня Закариаса, и я выхожу в коридор. Харпер не отстает. Последние две недели мне не составляло труда избегать наших встреч – в конце концов, я практиковалась в этом искусстве много месяцев.
– Приведи Квина Витуриуса в малую комнату для аудиенций рядом с тронным залом, – приказываю я, пока он не сказал что-то еще, и тогда я просто взорвусь. – Мне нужно услышать его мнение относительно Понтилиуса и как с ним поступить… что ты де…
Харпер берет мою руку, прикладывает указательный палец к моим губам: «Тс-с». Тащит меня по коридору совсем в другую сторону. Мы спускаемся по каменным ступеням. У подножия лестницы громоздится куча строительного мусора. Обойдя ее, Харпер останавливается перед необъятных размеров недавно восстановленным гобеленом, прикасается к стене, и она отъезжает в сторону.
Мне знаком этот потайной ход: он ведет в какие-то кладовые и заканчивается тупиком. Раллиус приказал дворцовой страже проверять это место дважды в сутки.
И Харперу, без сомнения, это тоже известно. Я понимаю, зачем он привел меня сюда, и я испытываю чувство благодарности, такое сильное, что мне хочется схватить его и расцеловать прямо здесь, перед открытой дверью.
Забвение, вот что мне сейчас нужно. То, что избавит меня от этого сгустка боли в моей груди. Мне кажется, если я произнесу вслух имя Ливии, то мое сердце иссохнет и умрет. Харпер – это способ отвлечься, в котором я отчаянно нуждаюсь.
Когда мы заходим в коридор, он отпускает мою руку и зажигает факел. Мы идем через кладовую, заваленную битым кирпичом и досками, попадаем в следующее помещение. Оно больше, чем я ожидала, здесь даже помещается веревочная койка и небольшой столик с лампой. В углу я замечаю дубину, рядом громоздится куча крупных камней.
– Ты тут ночуешь? – спрашиваю я, разглядывая помещение.
Харпер качает головой.
– Здесь живут только призраки, Сорокопут.
В комнате холодно, но мне это безразлично. Я расстегиваю плащ. Однако Харпер протягивает мне дубину.
– Хм, – неловко бормочу я, взвешивая ее в руке. – И что мне с этим делать?
– Я обнаружил это место, когда мы впервые приехали в Антиум. Ты тогда рассказала мне, как погиб мой отец. – Он смотрит мне прямо в глаза.
– Я не понимаю.
– Я приходил сюда, чтобы кричать в темноте, – объясняет он. – Кричать и крушить все, что попадалось под руку.
– Но ты всегда такой спокойный.
– Всегда ли, Сорокопут? – Его серебристые брови взлетают вверх, и мне становится жарко.
Нет, Авитас Харпер спокоен не всегда – я это испытала на себе в дворцовых банях.
– Мне не нужно… не нужно ни плакать, ни браниться, ни… разбивать камни. – Я отбрасываю дубину. – Мне нужно… нужно…
– Кричать, – тихо говорит Харпер, возвращая мне дубину. – И ломать вещи.
Его слова пробуждают в моей душе
