Небо слишком высоко полностью

Нет, Милена не завидовала Снежане. Съездила — и съездила. Всего на два дня. Только Снежана задавалась так, как будто провела там две недели или даже два месяца.

Проблема была в следующем: почему родители ее, Милены, не были в состоянии послать свою дочь в Париж — хотя бы на два дня?

Но и это было понятно: сложно оказаться в Париже, если твой отец — мастер-наладчик на большом консервном заводе, а мать — уборщица в горисполкоме. Том самом, где резидировал отец Снежаны.

Жизнь крайне несправедливая штука, это Милена уяснила уже давно, однако почему она должна быть до такой степени несправедливой?

Поэтому-то вместе с подругами, родители которых тоже были далеко не представителями городской элиты, она и ездила на выходных в тряской, скрипучей, забитой неулыбчивыми людьми, авоськами с докторской колбасой и сумками с иным дефицитом электричке.

Стоял конец восьмидесятых. Жизнь в социалистической Герцословакии менялась: появились ярко одетые, увешанные большими фотоаппаратами иностранные туристы. А продукты в магазинах исчезли.

В Экаресте Милена с подругами посещали не музеи, не картинные галереи и даже не театры. Они отирались или около ГУМа, в котором зачастую можно было перехватить дефицитный, до провинции не доходящий товар. Например, польскую косметику. Или венгерские капроновые чулки. Или болгарские лифчики.

Однако Милену не занимало стояние в бесконечных очередях, споры из-за места с обозленными тетками и толчки в спину от беспардонных мужиков.

Более всего ее впечатляли роскошные, похожие на настоящие дворцы гостиницы в центре столицы — причем не какие-то, а вполне определенные. Те, где селились иностранцы.

Усевшись с подружками в расположенном напротив самого известного и крутого из таких отелей, «Москвы», скверике, они лузгали семечки, комментировали прохожих — и издали любовались той недоступной жизнью, которая, словно кадры из волшебного фильма, развертывалась с другой стороны дороги.

— Ты только погляди! Вот ведь фря! — заметила одна из подружек, со смехом указывая на дамочку, явно иностранную, облаченную в смешной комбинезон. — Прямо чучело огородное!

Но это чучело огородное, с поклонами сопровождаемое распахнувшим дверцу швейцаром в опереточной форме, уселось в подкативший лимузин герцословацкой сборки и отбыла восвояси.

Попадались и другие дамочки — разодетые в пух и прах, как иностранные, так и местного розлива. Некоторые лица Милене были знакомы — она видела их по телевизору или в герцословацких фильмах. Это были представители столичного артистического бомонда.

Но попадались и прочие, вертлявые, расфуфыренные, тараторившие по-герцословацки, причем зачастую с ужасным провинциальным выговором. Эти особы, часто перемещавшиеся пестрой стайкой и без проблем сновавшие мимо грозного швейцара и стеклянной будки, в которой, читая газеты, восседал пузатый милиционер, всегда сопровождали мужчин.

То вальяжных иностранцев, то иностранцев попроще, то известных герцословацких актеров, то актеров менее известных, то просто насупленных, явно крутых, как говорили в последние годы, после смерти маршала Хомучека, правившего железной рукой Герцословакией в течение многих десятилетий, и начала новой, увлекательной, бурной жизни и сопряженных с этим социальных и политических преобразований.

— Это известный фарцовщик, — давала разъяснения наиболее сведущая из подруг, у которой отец работал в милиции. — А этот содержит подпольное казино. А у этого целая сеть подпольных борделей!

— А кто такой фарцовщик? — спросила тихоня, а другая, душа компании, заливаясь гоготом, добавила:

— Деревня! Ты еще спроси, что делают в борделе!

— Борделят? — ужаснулась тихоня. И на этот раз Милена не смогла сдержать улыбки.

А однажды они, придя в сквер, увидели, что он закрыт, так как по аллеям двигались тощие волосатые фотографы, щелкавшие высоченных девиц в развевающихся одеждах и с немыслимыми прическами.

— Фотосессия! — заявила одна из подруг с завистью. — Вы же слышали, что в Экаресте выходит теперь свой журнал мод. Наш, герцословацкий. Причем не такой отстой, как все эти смешные «Колхозницы» и «Ткачихи на посту». А такой, как на Западе — с настоящими фотомоделями!

Прильнув к чугунной решетке сквера, Милена наблюдала за тем, с какой грацией девицы порхают по дорожкам. За тем, как они меняют в отгороженном ширмами закутке наряды. За тем, как фотографы отдают им распоряжения.

Главным же был, как уяснила для себя Милена, невысокий лысый тип в ярко-желтом кожаном плаще, красных штиблетах и с длинным клетчатым шарфом.

— Ну, айда в кафе-мороженое! — потянули Милену подруги, а девушка вдруг поняла: она ведь ничем не хуже, а даже лучше этих надменных девиц-фотомоделей. И они живут в том мире, куда она так хотела попасть и который для нее пока что был закрыт. Примерно как закрыт вход в сквер, в котором шла фотосессия.

Милена посмотрела на подруг, и ей стало ясно: сейчас или никогда!

— Ну, вы идите, я знаю, где вас найти! — сказала она девицам, и те убежали, оставив ее одну около решетки.