Небо слишком высоко полностью

Они смеялись над ее ужасным акцентом. Над тем, что она не говорит по-французски. Над ее необразованностью. Над ее привезенным из Экареста гардеробом.

Над всем, буквально над всем.

К концу первой недели Милена, которой Жан-Поль предоставил маленькую квартирку в принадлежащем ему доходном доме, была готова покинуть Париж и вернуться в Экарест, о чем и сообщила мэтру, зайдя в его просторный, заваленный эскизами и образцами материи кабинет.

Жан-Поль, взяв ее за руку, подвел к вольтеровскому креслу, скинул с него кусок золотистой парчи и, усадив Милену на жесткое сиденье, обитое малиновым бархатом, произнес:

— Я ведь сам выходец с Пиренеев. Приехал в Париж с ужасным акцентом — меня здесь никто не понимал или делал вид, что не понимает. Когда я основал свое первое ателье, надо мной все хохотали, крутя пальцем у виска. Еще бы, все рассчитывали, что я разорюсь в течение первого года. Я и разорился. И думал над тем, какой вид самоубийства лучше: броситься с моста в Сену, повеситься в своем ателье или отравиться. Одно я знал точно: возвратиться в деревушку, где я родился и вырос, я не смогу!

— И какой вариант ты выбрал? — спросила Милена, на что Жан-Поль ответил:

— Отраву. Точнее, раздобыть яд было сложно, поэтому я решил накупить у дилеров у Гар-дю-Нор наркоты, смешать ее с моим любимом джином, выпить и заснуть вечным сном на кушетке в моей квартире, под крутящуюся пластинку Эдит Пиаф. Вот ведь было бы хлопот хозяину квартиры, которому я задолжал за полгода и который выставлял меня на улицу!

— И ты выпил? — спросила Милена, а Годо ответил:

— Как видишь, нет. Иначе бы сейчас не находился здесь и не разговаривал с тобой. Просто хозяин вместе с полицией и судебными приставами заявился в тот момент, когда я собирался уже свести счеты с жизнью, и выставил меня незадолго до Нового года на улицу. Я решил, что могу, конечно, напиться и наглотаться «колес» и лечь в сугроб — тогда, поверь, в Париже еще были сугробы! — и замерзнуть. Или элементарно начать все сначала. Кстати, потом, когда во второй год дела пошли лучше, а в третий я из ателье сделал свой дом моды и у меня появились первые шальные деньги, я не стал спускать их на развеселую развратную жизнь, против которой, как ты знаешь, я ничего не имею, я купил тот самый дом, в котором ютился и хотел покончить с собой. У того самого месье, что обзывал меня «сумасшедшим извращенцем» и «полным нулем», выставляя в морозный день на улицу.

Потрясенная его исповедью, Милена вытерла слезу и заметила:

— И ты хочешь сказать, что у меня все получится? А откуда ты знал, что у тебя выйдет? И почему ты решился не напиваться, и не вводить дозу, и не ложиться после этого в сугроб?

Жан-Поль подмигнул ей и протянул:

— Могу, конечно, сказать, что всегда надо идти вперед, что опускать руки грешно и всякое такое. Однако у меня элементарно не было больше денег на дозу или хотя бы дешевую выпивку, потому что, когда меня выбрасывали из квартиры, этот мерзавец-хозяин отобрал у меня всю оставшуюся наличность.

Милена расхохоталась и спросила:

— А на что ты тогда смог основать свое второе ателье?

Ресницы Жан-Поля, который не скрывал, что к женщинам относится равнодушно, затрепетали, и он произнес:

— Ну, тогда мне было двадцать, и мне поступало много предложений от богатых пожилых поклонников. Конечно, я их отвергал, пока у меня была крыша над головой, но, оказавшись на улице, понял, что иногда стоит поступиться принципами ради успеха в недалеком будущем.

Милена вдруг подумала о Гордионе и о том, что накануне в дом мод Годо забредал человечек, представившийся страховым агентом, а на самом деле оказавшийся представителем агентурной сети герцословацкой разведки во Франции. И что он без обиняков заявил, что она не имеет права и думать о том, чтобы вернуться в Экарест и что у него имеется для нее первое задание.

— О чем ты задумалась, дитя мое? — спросил Жан-Поль, беря ее за подбородок унизанными перстнями пальцами.

Милена покраснела, потому как не могла сказать ему, человеку, открывшему перед ней дверь в страну чудес, правду. Или даже хотя бы ее малую толику.

— О том, что ты прав. Правда, скажу сразу, продаваться пожилым поклонникам, и тем более поклонницам, я не намерена.

Жан-Поль просиял:

— О, твой французский, кстати, заметно улучшился! Ты схватываешь все на лету. Думаю, то же самое справедливо и относительно профессии модели. Мадмуазель Лилит, моя добрая знакомая, вернулась наконец в Париж после путешествия по Африке. Она станет твоей метрессой. И кстати, дитя мое, что касается богатых поклонников: всегда найдутся не только пожилые и страшные, но и молодые и красивые!

Мадмуазель Лилит оказалась дамой без определенного возраста, однако, судя по тому, что она часто упоминала свою закадычную подругу Коко Шанель и «золотые двадцатые», ей было далеко за семьдесят.