Полученные от министра документы, а также видеокассеты Милена сожгла в лесополосе под Экарестом, рядом с большой свалкой, над которой кружилось, каркая, черное воронье.
Затем она навестила постаревших родителей, купила им шикарную квартиру в столице и поняла, что ее тянет обратно в Париж. Делать в Экаресте было больше решительно нечего.
Она хотела навестить Гордиона — не того, второго, который был уже мертв и безвреден. А вот как обстояло дело с первым? Тем самым, который знал ее как облупленную?
И который мог в случае необходимости предъявить финансовые претензии, грозясь в противном случае сообщить всему свету некоторые неприглядные сведения из жизни Милены.
Она уже прикидывала, во сколько ей обойдется молчание Гордиона и, главное,
Из подъезда как раз выносили обитый красным кумачом гроб, а всхлипывавший толстый мальчик держал большую черно-белую фотографию с траурной окантовкой: со снимка на нее взирал молодой, но все же легко узнаваемый Гордион.
Затесавшись в толпу, Милена узнала, что «соседушка» скончался от обширного инфаркта, не вынеся того, что его родное ведомство было закрыто и расформировано, а его самого грозили отдать под суд.
— А вы кем ему приходитесь? Племянница с Адриатики? — спросила одна из любопытных соседок-старушек, на что Милена, подумав, ответила:
— Нет, его
Точнее, созданный Гордионом монстр — или было неверно обвинять в этом покойного: наверное, монстр дремал у нее внутри и Гордиону, хорошему знатоку человеческих пороков, просто удалось его разбудить.
Милена подошла к всхлипывавшему мальчику, кажется, внуку Гордиона, и поинтересовалась, не оставил ли дедушка после себя архив.
— У него в подвале ящики с бумагами стояли, которые он нам трогать запрещал. Говорил, что там находятся
Милена поразмыслила. Конечно, велик шанс, что копия ее досье, незаконно сделанная и вынесенная за пределы здания КГБ Гордионом, также находилась в этих ящиках, но страха она не испытывала.
Потому что знала, что Гордион ушел в небытие, наконец оставив ее в покое.
Она еще немного постояла, наблюдая за тем, как гроб с телом человека, которого она когда-то так боялась и который теперь был мертв, запихнули в нутро грузовика под разухабистые, бравурные такты похоронного марша, сунула мальчику с портретом стодолларовую купюру и, не оборачиваясь, ушла прочь.
Ушла,
Потом она снова наведалась в ресторан к министру, и тот, просияв, бросился к ней:
— Миленочка, я так и знал, что ты вернешься! Ты ведь в восторге от меня как от мужчины?
Милена не стала травмировать министра, сообщая ему, что как от мужчины она от него не в восторге, а, скорее,
Министр наморщил свой министерский лоб.
— Гм, мои люди ничего у агентов не изымали, но идея превосходная. Надо устроить шмон у бывших кагэбэшников! Сейчас тут многие по Экаресту шатаются, и русские, и американцы. И тырят, где могут, секретные данные. Ничего, пусть тырят — мы их всех одним махом скоро накроем!
Милена не знала, говорит ли он правду или нет. Но от министра ничего так и не добилась.
Она снова вернулась в Париж, и жизнь закрутила ее с утроенной силой. Скоро страх сменился легким беспокойством, а то в итоге исчезло, уступив место занозистой мысли, ютящейся где-то в глубинах подсознания, что
Но этот кто-то, если и знал, так и не объявлялся. Ни
К тому времени Милена, побывав на Олимпе мира моды, начала плавное снижение. Ей было под тридцать, она по-прежнему получала большие гонорары, впрочем, переквалифицировавшись на рекламу парфюма, драгоценностей, автомобилей.
Отец к тому времени скончался, а маму она, став французской гражданкой, перевезла в Париж и поселила с собой.
Увы и ах, дом моды Годо разорился: но предшествовало этому сенсационное убийство Жана-Поля, совершенное его молодым любовником у порога особняка модельера в Сен-Клу. Милена искренне горевала на пышных, практически императорских похоронах Жана-Поля. А спустя неделю после его кончины стало известно, что его дом моды в долгах как в шелках и что его подминает под себя то ли японский, то ли тайваньский конгломерат.
