Утолив голод и жажду, Сатура по новой обмотала голову и лицо, про себя отметив, как она, наверное, глупо выглядит, но тут уж ничего не поделаешь – либо глупый вид, либо солнце напечёт голову и сожжёт на лице кожу. Теперь следовало определиться, в какую же сторону направиться. Как она хорошо помнила из уроков географии, океан находится на западе материка, значит, нужно плыть на восток. Следовательно, находящееся в зените солнце должно быть справа по курсу. Сатура вновь взялась за вёсла. Болела кожа рук, болела спина и плечи, даже ноги затекли от неудобного положения, но она продолжала грести. Сознание поделилось на две части. Одна – слабая, но более разумная, кричала: «Брось! Не всё ли равно как ты умрёшь – спокойно лёжа на дне это проклятой лодки или загнувшись от бесполезной работы?». Другая же часть убеждала, что она нужна Ирби. И ради сына она не только должна преодолеть этот океан, но и пойдёт на поклон к тому дракону, который ранил её саму и убил Кодрума. И будет просить, умолять на коленях, чтобы тот спас мальчика и научил его летать. Даже если придётся заплатить собственной жизнью. Ведь зачем-то же он хотел её убить почти четыре года назад. «Ирби, сынок, я иду к тебе!».
Неизвестно, сколько прошло времени, но первая, слабая половина сознания, видимо, всё же благополучно скончалась, свернувшись в комочек на дне этой лодки, потому как в голове осталась только одна мысль: «Ирби!». И, как галлюцинация или же, наоборот, благословение небес, далёкий отклик: «Мама! Мамочка!».
– Ирби, сынок, я иду к тебе! – осипшим голосом прохрипела Сатура.
И вдруг, она поняла, откуда зовёт её малыш. Зов шёл со стороны заходящего солнца. Значит, весь день Сатура двигалась совсем в другую сторону. Приподняла голову скончавшаяся в муках пессимистическая часть сознания. Зашевелилась, осмотрелась и, получив обещание быть забитой тяжёлым веслом, сделала вид, что не оживала. Лодка сделала неуклюжий разворот и последовала на зов.
– Ирби, сынок, я иду к тебе, ты только не молчи!
До самого вечера Сатура упрямо опускала и поднимала вёсла. Иногда ей даже казалось, что сознание покидало гудевшую от напряжения и усталости голову, но стоило услышать отчаянный зов: «Мама!», как онемевшие руки опять брались за вёсла. Сатура не думала, что она будет делать, если, вернее, {когда} найдёт Борна и Ирберта. Если нужно будет уничтожить похитителя её сына, она это сделает. И пусть потом кто-нибудь посмеет назвать её кровожадной.
Только с наступлением темноты Сатура выпустила вёсла из рук и обессиленно рухнула на дно лодки. Хотелось пить и есть, но где взять силы, чтобы дотянуться до кормы, где хранились запасы? Но, если не подкрепиться, то сил не будет совсем. Пришлось совершать ещё один подвиг, чтобы добраться до бочонка с водой и сделать несколько жадных глотков. А поесть можно чуть позже. Сейчас, ещё мгновение. И Сатура уплыла в полуявь-полусон. В этом то ли сне, то ли бреду они с Ирби летели на огромном золотом драконе и, широко раскинув руки, смеялись от счастья.
Утром тело болело так, что было тяжело поднять не только руку, но даже веки. Казалось, что во всём организме живыми остались только воля и сама жажда жизни. Но ни та, ни другая не могли держать в руках вёсла, а руки, которые были обязаны это делать, совершенно отказывались подчиняться. Мышцы болели, а ладони распухли и кровоточили. И тогда Сатура впервые за долгое время расплакалась. Умереть было не страшно. Страшно было от осознания того, что Ирби, её малыш Ирби вырастет и превратится в жестокого дракона-убийцу. Она лежала на дне лодки, заливая пропахшие рыбой и морской солью доски бессильными слезами.
«Кодрум! Ты не имел права нас бросить! Где бы ты ни был, даже в вашем драконьем посмертии, помоги нашему малышу, Кодрум!»
Призывы к Ирберту и его отцу слились в один непрекращающийся бред. Кажется, Сатура несколько раз делала попытки подняться и опять взяться за вёсла, но опять падала и теряла сознание. Жгучее равнодушное солнце уже заканчивало свой ежедневный бег, когда лодку накрыла благословенная тень. Уплывающее сознание отметило, как за бортом послышался плеск, борт наклонился, кто-то жарко шепнул: «Моя Сати! Я нашёл тебя!», после чего всё померкло.
По-прежнему болело всё тело. Но почему-то это казалось уже не важным. Было так уютно лежать, свернувшись калачиком на мерно вздымающейся мужской груди.
– Кодрум, это ты?
– Да.
– Я всё же попала к тебе?
– До этого момента я считал, что это я попал к тебе, но, если пожелаешь, будем считать, что это ты меня нашла.
– Конечно, я. Ведь из посмертных чертогов не возвращаются, – шепнула Сатура, вдыхая запах натруженного мужского тела.
– Я готов верить в чудеса.
– Я тоже. Жаль, что отсюда мы не сможем помочь Ирберту.
– Ирберт? Он много значил для тебя? – мужские руки, крепко обхватывающие доверчиво прижатое тело, напряглись.
– Да. В нём заключалась вся моя жизнь.
– А теперь? Что изменилось теперь?
– Ирберта унёс Борн, а я оказалась здесь, с тобой.
– А хотела бы быть с ним?
– Я хотела бы быть с ним и с тобой.
