Когда осенние дни окутывал мрак, англичанина мучило то же, что и меня, иногда посреди ночи я чувствовала приближение его половины, обволакивающей меня, проверяющей, жива ли я. Он говорил, что я кричу во сне, но, просыпаясь, я уже ничего не помнила. Мы многократно разбирали по полочкам все, что уже вспомнили, делая самые невозможные выводы и предположения. Ясно было лишь одно - мы не просто помним все свои жизни, мы предназначены для выполнения функции оружия массового поражения и один раз точно уже осуществили свою кровожадную миссию. И судя по тому, как стремительно в нас растет сила сценарий гибели велдов намерен повторится с человечеством. Силу, ранее представлявшуюся волшебным даром, на деле можно было сравнить скорее со взрывчатым веществом, тротиловый эквивалент которого внушал животный ужас.
Дискутируя долгими бессонными ночами на эту тему, мы больше всего желали окунуться еще глубже в прошлое, до самого неприглядного и, возможно, ужасного дна, но это от нас не зависело, и мы, как могли, искали возможные рычаги для того чтобы попасть в глубокие воспоминания.
Была опровергнута одна из версий господина Вильсона о том, что впервые мы погружаемся в прошлое, потому что сталкиваемся с похожей ситуацией в настоящем. То, что на первый взгляд показалось закономерностью, выглядело скорее как случайность. Сила пробуждалась по своим правилам, не зависящим от настоящего, примером тому служили мои погружения: первый раз я оказалась в прошлом, так сказать, из ничего, просто зашла в свой номер и возникла на вершине скалы, второй раз Даниэль подтолкнул меня своим рисунком, третий также не выдавал схожести меж прошлым и настоящим, ну а во времена велдов я вообще провалилась, почему-то вспомнив температуру панциря Разного. Может, во всем этом и прослеживалась некая закономерность, но я точно ее не видела.
Сколько в наличии оставалось времени до полной концентрации силы, определить не получалось. Мне, исходя из опыта жизни велда казалось, что не более нескольких дней, Даниэль не соглашался, считая, что сила проснется полностью в течение месяца, может, двух, и тогда мы сотрем с лица Земли человечество так же легко, как с лаковой поверхности сдуваются пылинки. Мозг разрывали одни и те же вопросы: Зачем нам это нужно? Как это остановить? И надо ли вообще останавливать? В любом случае наша человеческая жизнь не прекращалась, и, выйдя из недолгого оцепенения, мы продолжали жить по инерции, обманываясь и надеясь, что все как прежде, ну за исключением совместного проживания. Я делала вид, что продолжаю приятно проводить отпуск, и Даниэлю приходилось сопровождать меня, поскольку мы боялись отпускать друг друга из поля зрения, а точнее из радиуса действия силы, и хотя теперь он значительно увеличился, рисковать никто из нас не желал. Его отдых перемежался делами, он отвечал на бесконечные звонки, и я даже один раз сопровождала его в поездке в Женеву. Человеческое все еще теплилось в нас, и каждый тайно верил, что все вернется на круги своя, хотя мы оба отчетливо понимали, что это полнейшая глупость.
Англичанин открылся для меня с новой стороны, он был странной смесью делового расчетливого руководителя и увлеченного художника. Когда он проводил телефонные конференции, в которых я частенько не понимала трети слов, то одновременно бездумно водил карандашом по листу, выводя узоры, глаза, лепестки цветов, подлокотники старинных деревянных кресел. Если же сопровождал меня в туристических прогулках, то обязательно захватывал альбом, и при возможности вдыхал черно-белую осеннюю природу в чистые листы бумаги. Несколько раз я замечала, как он внимательно смотрит на меня, и карандаш заштриховывает бумагу, оставляя следы моего присутствия в его жизни.
Однажды я заглянула в альбом. Многие рисунки отображали световые пятна на предметах, те самые, что мы все чаще видели. Но и без этого на плотных листах нашлось много интересного: матово-черные велды, пустынные прерии, естественно потрясающий швейцарский осенний лес, в черно-белом изображении почему-то совсем не терявший своей восхищающей прелести, а даже наоборот, приобретающий объемность, реалистичность и таинственность, тот самый дом из России восемнадцатого и, как не странно, я. На зарисовках я получалась вдохновляюще красивой, это польстило моему самолюбию, к тому же, Даниэль видел меня совсем не в том свете, в котором я привыкла думать о своей внешности. Каждое изображение олицетворяло для меня кусочки зашифрованных мыслей англичанина, неразгаданные загадки, иллюстрации души. К моему удивлению, изрядную часть альбома заполняла именно я: изгибы моих рук, испуганные кошмарами маски спящего лица. Вьющиеся ниспадающими волнами волосы кочевали от рисунка к рисунку, на одном они даже обвивали безлицее тело мужчины на манер смертельной удавки; я сразу поняла, о чем он думал, рисуя это, и боль кольнула провалившееся куда-то вниз сердце.