Огромная комната была роскошной. Лет тридцать назад. Сейчас золотая лепнина под потолком облупилась, шелковые обои выцвели, распушившись обтрепанными цветными нитками. В центре столовой стоял огромный стол, вокруг которого выстроилось два десятка стульев. Но занято было только два из них. Во главе стола сидела Альбертина Дюваль, прямая и твердая, как черенок лопаты. В отдалении, с интервалом в четыре стула, раздраженно постукивал пальцами по краю тарелки кузен Герберт.
— Добрый день, — вежливо поздоровалась Тео. И сделала книксен. Она даже не поняла, как это произошло. Просто левая нога сама собой пошла назад, колени подогнулись, а руки подхватили стекающие на пол складки юбки. Тело отработало заученную программу, а Тео наблюдала за ним, как пассажир — за маневрами водителя на переполненной трассе.
— Ну наконец-то, дорогая! — громогласно воскликнула бабушка Альбертина и поднялась со стула, раскрывая костлявые объятия. Теодора послушно подошла — и утонула в запахе лаванды и старческого плохо вымытого тела.
— Герберт?
Под пристальным взглядом старухи кузен все-таки поднялся и растянул губы в карамельно-сладкой улыбке.
— Теодора, сестра! Я счастлив, что ты настолько поправилась. Выглядишь неотразимо.
— О, благодарю, — польщенно потупилась Тео, пряча за смущением растерянность. Она понятия не имела, что делать дальше. Но старуха тыкнула узловатым пальцем на стул рядом с собой. Там уже стояла архитектурно выверенная стопка разновеликих тарелок, со всех сторон обложенная ножами, вилками и ложками. Тео покорно опустилась на свое место.
Кажется, некоторые вопросы получали некоторые ответы. Натужная любезность Герберта наверняка была связана с тем, что Тео сидела одесную старухи, а он — ближе к середине стола. Если бы он сам выбирал место — наверняка занял бы симметричный стул слева. Значит, это какие-то старые семейные иерархические игрища, и счет в этих игрищах явно не в пользу Герберта.
— Как ты себя чувствуешь? — рокочущим басом осведомилась Альбертина, пока служанка наполняла тарелку Тео тягучим сливочным супом.
— Спасибо, бабушка, намного лучше, — вежливо поблагодарила Тео, а ее рука между тем уверенно выбрала самую большую ложку справа. Все так же самостоятельно, без сознательного участия Теодоры, рука поднялась, зачерпнула суп и отправила его в рот, не пролив ни капли. Тео даже губы не испачкала.
И поза. Тео сидела прямо, едва прикасаясь предплечьями к краю стола… На мгновение Тео представила, как она выглядит со стороны — и подумала, что похожа на графиню Грэнтэм из «Аббатства Даунтон».
Интересно, можно нагаллюцинировать целый сериал?
Ошеломленная этой мыслью, Тео поперхнулась и закашлялась, чем заработала сочувствующий взгляд Мери и раздраженный — Герберта. Старуха даже головы не повернула, полностью сосредоточившись на содержимом собственной тарелки. Она методично вычерпывала ложкой суп, заливая его в рот с механическим равнодушием автомата.
Трапеза продолжалась в тишине, тяжелой и душной, как пыльные бархатные шторы. Все ели молча, сосредоточенно уставившись в тарелки. Через пять минут Тео почувствовала неловкость, через десять начала нервничать, а через пятнадцать приглушенно звяканье железа о фарфор превратилось в тревожный набат.
Наконец Альбертина Дюваль отложила вилку и нож. В то же мгновение прекратил есть и Герберт, чуть отодвинув от себя тарелку с остатками ростбифа. Поколебавшись, Тео последовала его примеру.
— Теодора, милая… — старуха потянулась к ней через стол, положила на руку искореженные артритом пальцы, жесткие и холодные, как корни дерева. — Возможно, мои слова прозвучат эгоистично, но я должна это сказать. Ты единственная нить, которая соединяет меня с Роджером. И я счастлива, что эта нить не оборвалась. Когда ты очнулась… это было… словно мой Роджер вернулся. Будь здорова, девочка моя. Живи — и за себя, и за него.
Еще раз стиснув Тео ладонь, Альбертина поднялась и, медленно шаркая, вышла из комнаты. Герберт проводил ее нечитаемым стеклянным взглядом.
Тео надеялась, что воспоминания постепенно проснутся. Или не постепенно. Она увидит фотографию, услышит знакомую песню — и ах, что со мной? Где я? О боже, я снова все помню!
Именно так и происходило в бесконечных сериалах, перед которым мать застывала вечерами, словно кролик перед удавом.
Перед бесконечно длинным удавом.
Но в реальной жизни память не торопилась возвращаться. Тео бродила по дому, как привидение, всматривалась в потемневшие от времени портреты, трогала статуэтки и восковые цветы, покрывающиеся пылью в высоких вазах… Ничего. Совершенно никакого результата. Ноль.
В памяти Тео по-прежнему была только Огаста.
Вариант номер один: Тео рехнулась. Окончательно и бесповоротно. Правда, где-то было написано, что психи не осознают собственной болезни — но кто сказал, что это универсальное правило? Может быть, она, Тео, — медицинский феномен.
