— Куда ж без заявлений, — ответила я. — Вы ж не сумеете просто любить ее, не приставать, позволить ей быть Небоглазкой и ждать, пока ее история сама постепенно не выйдет на поверхность, медленнее медленного.
— Можно попробовать.
Она крепко сжала мою руку, но я вырвалась и ушла.
Мы с Январем затащили Небоглазкины коробки ко мне в комнату. Задвинули их подальше на верх шкафа. День уже угасал, наступал вечер. Стоим у открытого окна. Январь молчит, не то думает, не то мечтает. Я положила руку ему на плечо и улыбнулась:
— Не уверен, что мы тут надолго задержимся. Надо вырвать Небоглазку из их когтей, правда?
Не отвечает, не двигается.
— Что с тобой?
Он заморгал и потряс головой. Казалось, он был где-то за тридевять земель.
— Не знаю. Ничего.
Я сжала его локоть:
— Январь?
— У тебя бывает такое чувство, что ты до ужаса маленькая? Не важно, сколько тебе лет, а ты вдруг совсем крошечная, ну просто сосунок какой?
— Да.
— И тебе становится страшно, до смерти страшно?
— Да, до смерти страшно. Ты такая маленькая, а мир такой большой. Ты просто кроха. И никого рядом. Спрашиваешь себя, что же со мной теперь будет. Кто обо мне позаботится.
— Да. Да.
Стою с ним рядом. Держу за руку, прижимаюсь плечом. Январь Карр, мой друг. Январь Карр, высокий сильный парень, построивший плот, на котором мы уплыли. Январь Карр, крошечный малыш в картонной коробке вьюжной зимней ночью. Я почувствовала, что он дрожит.
— Что с тобой?
— Мне кажется, что-то происходит. Что-то должно случиться, такое…
— Какое?
— Не знаю. — Покусал губы. — Страшно, Эрин! До смерти страшно.
— Я с тобой.
— Знаю. Я знаю, что ты меня любишь.
— А ты — меня.
Стоим обнявшись. И вдруг я увидела, как за его спиной к окну подлетела птичка. Присела на подоконник, а потом порхнула в комнату.
— Птичка! — сказал он. — Смотри, птичка!
А она кружит у нас над головами — темная птичка, может, тот же любопытный воробушек, которого мы видели с мамой. Январь крутит головой, следит за ней глазами и таращится от изумления:
— Эрин,
Она вернулась на подоконник, задержалась на мгновение и выпорхнула в сгущавшиеся вечерние сумерки. Мы смотрели, как она исчезает в небе над домами.
— Птица жизни, — говорю.
— Птица жизни?
— Было уже такое. Она залетает в комнату и снова улетает. Расправляет крылышки и кружит над нами минуту-другую.
— Она вернется?
— Да. Наверное, вернется.
Улыбаемся, не отпускаем друг друга, и сердца трепещут в изумлении от всего, что нам пришлось пережить вместе.
— Пойдем вниз, — говорю.
— Да.
Но он не двинулся с места. Втянул воздух, закрыл глаза. Я почувствовала, что его душа снова погрузилась в безмолвную глубину. Он потряс головой, открыл глаза и посмотрел на меня, словно из дальней дали.
— Вот черт, Эрин!
— Да что с тобой, Ян?
— Не знаю, Эрин. Без понятия.
Мы пересекли площадку, спустились по лестнице, вошли в игровую. Уилсон и Небоглазка так и сидят лицом к стене, лепят. Одинаково нагнулись над столом, худенькая девочка и толстенный парень. С пальцев капает жидкая глина. Снаружи косо падают закатные лучи. Дети, игравшие на бильярде, казались темными сгорбленными силуэтами в облачках мерцающей пыли. Подойдя ближе, я услышала, что Небоглазка и Уилсон дышат в унисон, и дыхание их как песня, тихая мелодичная песня. Головы наклонены. Трудятся самозабвенно, разминая, раскатывая глину, придавая ей форму. Январь остался сзади, рядом с Макси, у бильярдного стола. В бетонном дворе пела птица. Город глухо гудел вдали. Я чувствовала, как в моей голове течет река, ощущала вихрение и напор темной воды, медленное, тягучее движение прилива. Когда я подошла, Небоглазка хихикнула. Уилсон радостно вздохнул. Я присмотрелась и увидела, что у них в руках лежит маленькая фигурка. Влажное, замызганное детское тельце. Ноги, руки, все тельце поблескивали. И трепетали. По ногам и рукам проходили легкие судороги. Уилсон осторожно снял фигурку с ладони и держит кончиками пальцев. Тельце выгнулось, голова запрокинулась, руки слегка поднялись, одна нога вытянулась — того и гляди затанцует. Небоглазка смеялась. Уилсон вздыхал. Фигурка липла к их мокрым пальцам, как на краю Черной Грязи, где смешивались ил и вода и где можно было найти самых невероятных существ — Небоглазку, Святого. Фигурка замерла, и Уилсон положил ее на мокрый ком неиспользованной глины.
Я протянула руку и потрогала холодное мокрое глиняное дитя. Потрогала дитя, созданное из глины, воды, любви и надежды.
— Видишь? — спросил Уилсон.
— Да. Да. Да.
— Я хочу, чтобы она сегодня ночевала у меня в комнате.
Морин только пожала плечами.
— Я ей постелю на полу.
Морин только пожала плечами:
— Делай что хочешь.
И отвела глаза.
— Наверное, я была не права все время.
— Что?
— Наверное, я никогда никого из вас не знала и не понимала.
Я опустила глаза и пожала плечами.
— Наверное,
— Наверное.
Она задохнулась, и я кожей почувствовала, сколько боли может причинить одно простое слово.
— Но я старалась вас всех любить. Может быть, не всегда так, как нужно было…
Я понимала, что она ищет поддержки, но снова пожала плечами.
