И она исчезла. С нижнего этажа доносилось бормотание телевизора, с верхнего — чьи-то рыдания. Я сложила свои сокровища обратно в коробку. Завязала ленту. Сунула коробку в рюкзак, глубоко вдохнула и пошла вниз, к Январю.
Увидела его — и расхохоталась. На нем был его особый костюм для побегов: черные джинсы и черная флисовая куртка, черные с красным кроссовки и черная трикотажная шапка. Он играл в бильярд с Волосатиком Смартом. В углу стоял его рюкзак. Он подмигнул мне, отправил последний шар в лузу и сказал Волосатику, что ему пора. Трудно было не догадаться, что происходит. Волосатик осклабился и подмигнул. Фингерс подошла ко мне и тихо спросила:
— Вы ведь вернетесь, правда? Правда?
Мы обнялись.
— Конечно, — ответила я. — Далеко мы все равно не уйдем, нас поймают и вернут обратно.
Я улыбнулась, хотя меня грызли сомнения. Как нас вернут со дна реки или моря?
Уилсон Кэйрнс сидел лицом к стене за отдельным столиком и, как всегда, лепил из глины. Лепил он постоянно. Как одержимый. Морин говорила, что это ему полезно: так он воссоздает что-то из своего утраченного детства. Перед ним лежал большущий ком глины, рядом стояла миска с водой. Руки перепачканы, стол тоже. Он вылепил нескольких глиняных человечков. Одного поднес к лицу и подул на него. Потом повел его по столу. Я коснулась плеча Уилсона и сказала:
— Пока, мы ненадолго!
— Может быть, — откликнулся он.
И ведь не шелохнется, только ведет по столу свою глиняную фигурку.
— Чего? — переспрашиваю.
Смотрит на фигурку через толстые очки. Хоть бы моргнул.
—
Отпустил человечка, и тот остался стоять.
Таращится на него.
— Видела, как он шевелится? — шепчет.
Я тоже вытаращилась:
— Нет.
Он поднял на меня глаза — будто сквозь меня видно что-то очень интересное.
— Надо смотреть очень внимательно. А то ничего не увидишь.
— Хорошо, — говорю. — Буду внимательно.
И собралась было уходить.
— Я слышал, что ты сказала.
— Что?
— Твои слова. Ты сказала, что мы можем добиться всего, чего захотим.
— Да.
— Я знаю. Я тоже это знаю. Мы можем добиться всего, чего захотим.
Его глаза стали другими. Сосредоточились на мне. Это было совсем не похоже на Уилсона: он никогда нас не разглядывал, никогда так с нами не говорил. Он провел пальцем по глиняной фигурке.
— Чего захотим, — говорит. — Даже я. Хотя вечно сижу лицом к стене и вожусь с водой и глиной. Я могу добиться всего, чего захочу.
Я снова коснулась его плеча:
— Да. Я знаю.
— Даже я. Даже я, Уилсон Кэйрнс. Жирный урод Уилсон Кэйрнс.
Я улыбнулась.
— Ты совсем не урод, Уилсон, — говорю.
— Ты вернешься.
— Да.
— Я буду ждать тебя, Эрин Ло. Буду думать о тебе.
Затаил дыхание.
— Видела? — шепчет.
— Что?
Он приподнял фигурку. Оглядел, подул на нее. Правда ли я видела, что она шевельнулась? Что глиняная рука потянулась ко мне, как живая? Что фигурка подалась вперед, словно вырываясь из рук хозяина? Или на нее просто так свет упал, а пальцы Уилсона дрогнули? Или мне просто очень хотелось увидеть?
— Не знаю, — говорю.
Он внимательно посмотрел на меня сквозь толстые мутные стекла:
— Ты точно увидишь. Я буду ждать твоего возвращения. Уйти-то легко. Весь фокус в том, чтоб вернуться.
Я коснулась его головы. Наклонилась к нему, улыбнулась:
— До скорой встречи, милый Уилсон Кэйрнс!
— Смотри внимательнее! — прошептал он.
— Да. Буду смотреть.
— Отлично. Возвращайся — и тогда увидишь.
Я подошла к Январю. В дверях возник Жирный Кев:
— Надеюсь, вы там ничего не затеяли?
— Вот еще! — говорю.
— Вот еще! — повторяет Ян.
Кев покачал головой и потер нос кулаком. Потом пожал плечами. Ему глубоко наплевать, что там у нас происходит, лишь бы не бегать потом за нами туда-сюда, да зарплата бы шла исправно, плюс ежедневно бесплатный обед с добавкой. Я посмотрела на него и рассмеялась, вспомнив, как он втискивает за стол свой большущий живот и сопит, заглатывая еду. Он в ответ уставился на меня своими свиными глазками.
— Барышня, — говорит.
Я вспомнила, как он ведет себя с теми, кто его боится, как наклоняется к самому лицу и шипит, что вправит им мозги, таким невежам невоспитанным.
— Свинья! — бормочу.
— Что ты сказала?
— Ничего.
Он отвернулся, пробурчал какую-то гадость на мой счет и вышел из игровой.
— Свинья! — выдохнула я. — Свинья, свинья, свинья!
Я поцеловала Макси Росса, и мы с Яном тронулись в путь. Тощий Стью стоял снаружи, привалившись к стене, пряча в кулаке сигарету. Рубашка у него была расстегнута, послеполуденное солнце освещало торчащие ребра. Он откинул со лба сальные волосы.
— Вы чего?
— Да ничего, хотим пикничок устроить, — отозвался Январь.
— К ужину вернемся, Стью, — пообещала я.
Стью стряхнул пепел. Показал пальцем на небо:
— Видали?
— Что? — спросил Январь.
Стью рассмеялся сухим дребезжащим смехом:
— Летающую свинью, сынок!
Затянулся снова.
— Ладно, до ужина!
