«Мне уже не хотелось сойти с трапа, отправиться в город. Это особенное чувство – отрешиться от берега, его забот и соблазнов, потерять, потерять к земле и всему земному интерес. Не на словах потерять интерес, а на деле. С таким ощущением, должно быть, закрывали за собой монастырские двери настоящие, истинные, стопроцентные монахи. Это какое-то цельное, хорошее, чистое ощущение, но с примесью грусти, конечно, – ощущение близкого ухода в море.»
«Под нами, на глубине четырёх километров, в безнадёжной и торжественной тишине проплывали горы и ущелья, холмы и равнины дна Атлантического океана. Тайны чужой планеты роились под нами в кромешном мраке.»
Беззаветно преданные морской стихии, оба они – и Конрад, и Конецкий – стояли на том, что море не прощает небрежного, лёгкого к себе отношения и уж, тем более, – спесивого высокомерия, за которое неизбежно следует наказание (как в случае с величайшим по размерам, «надёжным» и роскошным Титником).
Помимо всего прочего, новоявленный англичанин из Бердичева, было дело, ломал голову ещё и над загадкой русской души. А эта русская душа, капитан Конецкий, не отказывал себе в удовольствии покопаться в ней, которая широка бывает уж в своих проявлениях. Доверчивость и коварство, достоинство и бесхарактерность, честь и бесчестье, преданность и предательство, откровенность и скрытность – об этом и о многом другом, происходящем на суше и на море, рассказано в его книгах, вобравших в себя роскошное богатство красок жизни, проявление человеческих характеров.
Какое наслаждение перечитывать его очерки («Солёный лёд»), в которых присутствует немало персонажей открытых, честных, верных слову (им подарена явная симпатия рассказчика) и которым оказывает предпочтение само море – так, как будто именно оно, заключив договор с автором, создаёт свою уникальную коллекцию.
Вот уж недаром во время арктического плавания капитан встречного ледокола «Семён Челюскин» по радио сказал вахтенному штурману, попросив передать Конецкому и даже записать это в вахтенный журнал такую фразу: «Виктор Викторович самый хитрый и счастливый человек на свете». (Сам Конецкий признался, что не понял, что этим хотел сказать незнакомый ему капитан.)
К этому мне остаётся добавить, что имя Виктор – это
Повезло мне в жизни однажды, в середине семидесятых, встретиться с Конецким и побеседовать с ним с глазу на глаз. Душевный и тёплый был у нас разговор, в котором мы касались проблем, связанных с творчеством. Среди прочего запомнилась его фраза: «Я считаю, что настоящий писатель – тот, которому счастливо удаются женские образы!» Но при всём том, продолжил он, чтобы полностью посвятить себя творчеству, следует выбрать полное одиночество и жениться не следует. И добавил с улыбкой: «Больше того, надо обязательно не жениться!»
Должно быть, так подсказала ему его душа моряцкая.
Не могу не вспомнить ещё об одном писателе, отдавшем солидную дань этой беспокойной жизни, то есть связавшем свою судьбу с морем – это Юхан Смуул, как представили его в одной аннотации, «рыбак и сын рыбака». По-человечески близок он мне ещё и одной подробностью: ему, как и мне, довелось плавать в Японском море, о чём он написал небольшую одноимённую книгу.
О забавном и замечательном его определении духа морской тоски я уже писал. Смуул показал, как она переживается молодым человеком, когда, будучи в рейсе, он то и дело достаёт и вертит перед глазами фотографию девушки: «И будущий кандидат географических наук, двадцатипятилетний аспирант, вздыхает так же шумно, как вздыхают в ночном лошади.»
А вот его пассаж о море:
«Может ли монотонное быть красивым? Да, может. Самая гигантская и самая монотонная работа в мире – это работа моря. Повторяются его приливы, повторяются его отливы, волны чередуются через равные промежутки и похожи одна на другую. Но его вечное монотонное движение, его беспокойство, его привычка разбрасывать свои гигантские силы, привычка, с точки зрения человека, бесполезная, а зачастую и разрушительная, – всё это потрясло своей мрачной красотой Байрона и Гейне, Бьёрнсона и Конрада, благодаря чему слава моря дошла и до горных пастухов.»
Не лишне здесь будет вспомнить о творческом кредо писателя, основанное на его отношении к жизни вообще и свойствам человеческим, – кредо обнародованное ещё около полувека назад.
