Глаза боязливого малыша остались крепко закрытыми, зато изо рта вырвался мощный, громкий рев, который перекрыл все: взывания деда, вопли брата и скрежетание платформы.
– Он что, не видит, что ребенок боится? – Наталья неодобрительно покачала головой.
– Бояться и делать даже интереснее. – Ася присела на скамейку и скинула с ноги лодочку. – Вроде не на каблуке, а натирают.
– Новые, без подследников, вот и натирают. – Наталья села рядом. – Ты что имела в виду про плюсы, которые мужики не ценят?
– Н-не помню, – Ася нахмурилась и потерла виски, – когда я это говорила?
– Помнишь, мы еще про шашлыки говорили, а до этого – про коктейль.
– Шашлыки собачьи помню, – засмеялась Ася. – Мы разве пили… коктейль?
– Ну как же, молочный, – удивилась Наталья, – мне еще… яйцо попалось.
– Яйцо? – Ася посмотрела на Наталью ясными глазами, без тени насмешки или шутки.
Темнота наступила внезапно, словно сверху набросили покрывало. На втором этаже осветилось окно. Кто-то включил люминесцентную лампу. Асино лицо осветилось неживым, холодным светом. В темноте блеснула полоска зубов.
Наталья поежилась. Незнакомый двор заполнился неясными, пугающими тенями. Покинутая близнецами и их дедушкой пустая железная платформа издала протяжный, пронзительный звук.
– Пойдем домой? – спросила Ася далеким, механическим голосом.
Медленно, как в фильме ужасов, к Наталье придвинулось лицо с неживыми, фарфоровыми белками, внутри которых переливалась темная, тяжелая жидкость.
Наталья ахнула и вскочила на ноги.
– Господи, – воскликнула Ася неожиданно живым, нормальным человеческим голосом, – что ты дергаешься-то так? Напугала меня до ужаса.
Наталья нащупала в полутьме обнадеживающе обыденную, нестрашную спинку скамейки. Колени все еще вибрировали от пережитого страха. Комок в груди перестал щетиниться ежом, но еще не рассосался.
– Это ты меня напугала, – сказала она Асе. Наталья не собиралась смеяться, но смех защекотал волоски в носу, защипал переносицу, задрожал в щеках. Чем больше она его удерживала, тем громче он звучал. Наталья сжимала зубы, держала себя за щеки, но смех не сдавался. Он клокотал внутри болезненной, неудержимой дрожью.
– С ума сошла, – сказала Ася.
Новый, еще более мучительный приступ смеха повалил Наталью на скамейку. Она легла на бок и задрыгала в воздухе ногами.
– Точно спятила! – ахнула Ася, пытаясь удержать полу Натальиного платья.
Наталья перешла в вертикальное положение и вытерла локтем слезы.
– Слава тебе господи, – сказала Ася, заботливо поддергивая Натальино платье, – что с тобой? Первый раз вижу, как ты истеришь.
– Это не истерика, – выдавила Наталья, содрогаясь от заключительных конвульсий, – смешинка в рот попала.
Ася сдула с лица челку и поглядела Наталье в лицо.
– Ага, – сказала она беспечным тоном, контрастирующим с изучающими булавками глаз, – здоровая, просто жуть.
– Конечно, я здоровая, – с вызовом сказала Наталья, – не то что некоторые.
– Смешинка, говорю, попалась… здоровая, – запнулась Ася.
– А-а, – протянула Наталья, мгновенно смущаясь, – я подумала…
– И что ты подумала? – спросила Ася напряженным голосом.
Наталья отвернулась и поскребла пальцем за ухом. Деликатно, как блохастый, но воспитанный пес.
– Отец рассказал тебе про… нее? – спросила Ася.
Наталья метнула виноватый взгляд и неопределенно пожала плечами.
– Я не помню ничего, – сказала Ася, – только ее глаза. Прозрачные и пустые. Словно и не глаза вовсе, а стекляшки. Донышки от кефирных бутылок. Знаешь, на них еще значки непонятные бывают. Я долго не понимала, что они значат. Только недавно догадалась. Это просто цифры. Наизнанку.
Скамейка под тонким Натальиным платьем показалась вдруг холодной, словно они сидели на могильной плите.
– Знаешь, что страшно, – сказала Ася, – я иногда смотрю в зеркало, и мне кажется, что у меня ее глаза. Вчера мы сидели в больнице, ждали, когда выйдет… доктор.
Ася запнулась, рукой зачесала челку назад, словно она мешала ей думать.
– Зачем мы были в больнице? Ты не знаешь? – спросила она Наталью, неуверенно, заискивающе улыбаясь.
– Андрей Григорьевич сказал, что ты плохо себя чувствовала, – медленно, подбирая слова, ответила Наталья.
– Да, да, наверное, – Ася задумчиво намотала на палец кусок челки, – наверное, мы пришли на прием.
– Что ты еще помнишь? – спросила Наталья.
– Разве не странно – не помнить, что с тобой было вчера? – невесело улыбнулась Ася.
– Вчера ты целый день провела в кровати. Я была рядом и никуда не выходила. Твой отец договорился, мне зачтут практику, – тихо сказала Наталья.
– Отец умеет… договариваться, – сказала Ася, – значит, вчерашний день я не помню совсем.
– Мы все выясним, – Наталья положила ладонь на тонкие вздрагивающие Асины пальцы, – не переживай. Пошли домой. На этой скамейке вся попа уже отмерзла.
– Странно, что ты мерзнешь, – сказала Ася, – скамейка совсем теплая, потрогай. И вечер чудесный. Теплый, как молоко.
– У меня аллергия на молоко, – сказала Наталья.
– Бывает аллергия на молоко? – удивилась Ася. – Как же ты выжила?
В ее голосе было столько удивления, словно обнаружилось, что у Натальи шесть пальцев.
