От немецкой деревни, называвшейся Генц, остались лишь почерневшие остовы домов, амбаров и других хозяйственных построек, пережившие пожар, устроенный неприятелем. Оливковые рощи сарацины тоже частично сожгли, а оставшиеся деревья вырубили. Они специально применяли тактику выжженной земли, чтобы христиане, если даже и отобьют эту землю обратно, еще долго не могли бы восстановить хозяйства, основной доход которых давали масличные рощи. А ведь для того, чтобы вырастить даже одно масличное дерево до состояния плодоношения, нужно десять, а то и больше спокойных лет, в зависимости от сорта и местных условий.
Внутри сожженных домов лежали покойники, теперь уже почти скелеты с редкими высохшими лохмотьями кожи на белых костях. Трупы принадлежали не только мужчинам, а и женщинам, и даже детям. Сарацины не удосужились похоронить местных жителей, лишь снесли мертвецов внутрь остатков их же домов, да и то не всех. Некоторые все еще лежали среди уродливых пней, оставшихся от масличных деревьев. Глядя вокруг, Григорий вспомнил оживших мертвецов, с которыми ему не так давно пришлось столкнуться возле часовни, и это воспоминание сразу натолкнуло его на мысль, что тот некромант, о котором говорил монах Иннокентий, вполне мог скрываться среди пленных, или же прятаться где-то поблизости.
— Если бы из этих несчастных кто-то остался жив, то они рассказали нам, кто сделал с ними такое. И мы бы покарали преступников. Вот только мертвые говорить не могут, — проговорил Рене Дюрфор, который ехал впереди отряда рядом с Грегором Рокбюрном.
— Все известно. Осталась же свидетельница, выжила та маленькая девочка, Адельгейда, которую я отвез в монастырь на горе Кармель. Она по дороге и рассказала мне все. Это страшная история. И не только мне рассказала, например, граф Ибелин тоже слышал рассказ Адельгейды. И, наверное, потому он сразу проникся мыслью постараться помочь Тарбурону, — сказал Рокбюрн.
— И кто же этот страшный нелюдь, отдавший приказ убивать всех подряд? — спросил Рене.
— Его звали Вальтер Геринг, — поведал Григорий.
— Неужели тевтонец? Как же он мог сотворить такое с собственными соплеменниками? — удивился Дюрфор.
— Немецкий перебежчик из тевтонского ордена, принявший ислам. Бейбарс дал ему имя Селим Аль-Даби и пожаловал хорошую должность, что-то вроде командора всей Галилеи. Этот Вальтер-Селим возглавляет то войско султана, которое разместилось в Тибериаде, — пояснил Родимцев.
— Но, зачем же он проявил такую жестокость? — недоумевал Дюрфор.
— Я думаю, что он выслуживается перед султаном таким ужасным образом. Что же еще? Хочет показать, как ненавидит всех христиан, раз демонстративно убивает собственных соплеменников от мала до велика, — высказал свое мнение Григорий. Потом добавил:
— Посол тевтонского ордена, Вильгельм фон Гетцендорф, который остановился в этой деревне, узнал перебежчика и попытался отговорить его от нападения на мирную деревню, но тщетно. Вальтер Геринг приказал атаковать, а потом распял старика. Среди немцев много очень жестоких людей.
— Не одни они такие. Постоянная война делает многих людей хищниками, — возразил Рене.
Они замолчали. Вокруг деревни само пространство казалось мертвым. Находиться в этом месте не хотелось. Даже сарацины чувствовали невидимую среди ясного дня тьму, незримо присутствующую в долине. И ни одной живой души не пряталось там. Даже вороны там не летали, по-видимому, они уже склевали с убитых все то, что казалось птицам вкусным. Во всех остальных деревенских домах тоже оказались мертвецы. Их вид и запах действовали угнетающе.
Когда поехали обратно, Дюрфор проговорил:
— Значит, если я правильно понимаю, брат Грегор, мы обязаны своим спасением больше Ибелину, чем Монфору?
Григорий кивнул и произнес:
— Так и есть. Именно Жан Ибелин организовал вот эту помощь в виде моего отряда. Граф сам ездил к командору в Кайфас и разговаривал с ним. Уж не знаю, как Ибелин уговорил командора, но как-то уговорил отправить подмогу к Тарбурону. А еще граф и свое войско повел в ночную атаку вместе с моим отрядом. Потому что одни мы, разумеется, мало что смогли бы сделать против целой сарацинской армии. Да и Монфору именно Ибелин заронил мысль, что необходимо атаковать Халеда. Поначалу Монфор хотел ограничиться лишь строительством укрепления на перевале. Он собирался оставить Тарбурон на съедение Халеду. И только уже увидев войско графа Яффы в бою и, по-видимому, сильно опасаясь, что все лавры победителя вот-вот достанутся Ибелину, Монфор ударил с первыми лучами солнца.
— Понятно. Не даром об этом Ибелине ходит слава ловкого политика, отличного переговорщика и мастера компромиссов, — проговорил Рене.
