Вполне вероятный исход. Разве мало тех, кто грезит о спасении себя или близкого человека и цепляется за любой шанс? Такому плевать на чувства других семей. Выкрасть у них младенца и передать под видом собственного -- почему нет?
-- Боюсь, -- подтвердил Ник, покатав глоток воды во рту. -- Понадеемся на сознательность граждан.
Прозвучало так официально, что я невольно фыркнула. Правда, смешок получился невеселым. Да и откуда взяться веселью? Продукты не завезли ни в пятницу, ни в субботу, ни в воскресенье. И без того крошечные запасы истлели; голод накатывал волнами. Спасались водой да теми консервами, которые горожане успели забрать до мятежа или которые выпали, когда военные спешно покидали участок.
У меня оставалась пара баночек супов, припрятанных за холодильником; но на самый-самый черный день. Ник не простит меня, когда поймет, что я прятала пищу, пока другие умирали от истощения.
-- Попробуем? -- выждав, спросил он.
Я стряхнула паутину размышлений и кивнула.
Следующим утром жители близлежащих домов собрались в моей квартире. Ник, обходя их с просьбой подойти, не объяснял причин, ограничился коротким: "У медика участка есть задумки, ей требуется ваше содействие". Я поспорила, что никто не придет. Раньше же отказывались помогать. Но в переломный период коссовцы предпочли если не поверить в "марионетку Единства", то услышать её. Всего с двадцать человек, ослабленных, бледных, рассевшихся прямо на полу.
Слово взял Ник. Я топталась в дверном проеме, ведущем на кухню, и выглядывала из-за спины друга. Он объяснял размеренно, длинно, но вскользь. Ни обещаний, ни требований, ни истинных причин. В море фраз -- стакан информативности.
И всё-таки граждан было не провести.
-- Вам мало смертей? Эта малявка хочет истерзать наших детей?! -- хриплым голосом возмутилась женщина с тусклыми медными волосами и синюшностью под глазами.
Я попыталась оправдаться, но Ник опередил:
-- Вы додумываете больше, чем сказано. Опыты практически безболезненны. Ларка, я прав?
-- Угу. Они требуются для...
-- Если наработки верны, а я склонен верить им, -- многозначительно добавил Ник, -- дети обладают особым иммунитетом. В крови есть что-то, чего нет у нас. Неужели не очевидно, что от мора гибнет мало детей?
-- А что потом?! -- горячился седовласый мужчина с перевязанной рукой. -- Нам пить их кровь ради выздоровления?
Остальные поддержали его неодобрительными возгласами и угрозами сжечь лабораторию. Нас обвинили во всех грехах, едва ли не в людоедстве. Передернуло.
-- Если появится необходимость задействовать кровь, мы спросим ваше мнение, -- Ник выделил интонацией "ваше". -- Пока же её нет. Благодаря исследованиям Ларка выявит состав для лекарства, который способен спасти нас. Но пить кровь -- это дикарство.
Ник убеждал долго, мягко. Его размеренный тон убаюкивал. Люди шушукались, правда, утратив былое негодование. Неужели поверили доводам? Ушли они успокоенные; не все, но большинство. Пятеро даже пообещало распространить просьбу среди знакомых.
Я ожидала провала, но днем в дверь позвонили. На пороге высилась худощавая женщина с кульком в руках. Она передала его мне с какой-то брезгливостью, точно -- мусор. Ногой подтолкнула стоящую рядом сумку.
-- Спасибо, -- я приняла младенца и прижала к груди. -- Но зачем же с порога? Проходите. Лично сможете убедиться, что я не причиню зла. Или вы заберете ребенка позже?
-- Делайте с ним, что хотите, -- прошелестела она, -- мне он не нужен. Я бы выбросила, но муж потребовал оставить и передать на воспитание наблюдателям, когда карантин будет снят... Я исполню свой долг, отдавая его вам.
Кулек запищал. Я с сомнением посмотрела на сероватое лицо, выглядывающее из тряпок. Пускай и просила детей любого возраста, но ожидала кого-то постарше, с кем легче найти общий язык и понять, в чем он нуждается. Писк -- это хорошо или плохо?
-- А чем вы его кормите? -- опомнилась я.
Женщина усмехнулась.
-- Чем не жалко, тем и кормлю. Ах да. Муж называет его Веем, но как хотите.
И, развернувшись на некогда модных, а сейчас сколотых, потертых каблуках, ушла прочь.
Я распеленала маленького гостя. Он вел себя кротко. Почти не кричал, не плакал, но и не улыбался. Изредка кряхтел и смотрел на меня огромными, голубыми глазами. Сколько ему: полгодика, больше? Выглядит взрослым, но меньше года -- в год коссовцы пробуют ходить, а он даже не пытается сесть. Или виновата слабость?
Вещей было мало. Парочка неуклюже сшитых рубашек и штанишек, самодельные ботиночки да ворох лоскутов ткани, застиранных до желтизны.
Что теперь делать? Я представила, что у него придется взять кровь. А если для нескольких анализов?.. Дрожащими пальцами поднесла шприц-устройство к худенькой ручке с яркими прожилками вен. Но кольнуть не отважилась.
Пока ждала Ника, разделила с Веем банку супа. Ребенок ел неохотно, без аппетита. Ложки приходилось впихивать ему в рот. Скушал совсем мало, остальное стекло по губам. Неужели голод так подкосил детей, что они не могут съесть лишнего?
