Пустая дорога как-то внезапно ожила. Семеро мужчин с красными нашивками на предплечьях ворвались в сонный покой улицы. Они по одиночке зашли в несколько домов, в мой -- тоже. Я слышала, как разбежались по этажам, принялись стучать в квартиры. Зычные мужские голоса зазывали:
-- Эй, коссовец, хватит прятаться! Распрями спину, поднимись с колен. Сегодня мы восстановим нарушенную справедливость!
-- Не верь Освобождению, они неспособны дать нам покоя. Верь тем, кто готов пойти за тебя на смерть!
-- Выйди к нам, и вместе мы заберем украденное правительством! Нашу свободу!
Моя дверь тоже отозвалась короткой дробью. Я не подала признаков жизни, потому что запомнила приказ Ника: "Никуда не соваться". Стучали настойчиво, впрочем, вскоре ушли. Не сказать, что я не задумалась о ситуации, но и не заинтересовалась ею. Время неспокойное, порою попытка к действию облегчает существование, создает ощущение причастности. По четвергам частенько обещают кровавую расправу над Единством или военными. Но, остудив пыл, расходятся по домам.
День побежал дальше. Я просидела до обеда за записями и, окончательно запутавшись в выводах предшественников, решила сходить в пункт выдачи помощи. Сегодня обещали привезти партию вакцины против гриппа. Казалось бы, какое дело до гриппа, когда бушует мор. Ан нет, без нормального питания и отдыха организм сдавался, из него высасывало последние силы, и обычная болезнь превращалась в смертельную.
За продуктами мы ходили с Ником, но со смены он вернется к вечеру, и я не захотела дожидаться его. Лучше заберу сама, по частям, чтобы скорее обеспечить участок лекарством.
Заглянула в полупустой шкаф. К зиме правительство расщедрилось на вещи для доктора -- взять свои я не догадалась. Но с размером оно перестаралось. Куртка оказалась велика; рукава закатывала вдвое. Шапка спадала от дуновения ветра, потому приходилось ходить в платке, повязанном на голову. Я влезла в это недоразумение, именуемое "одеждой", и показала отражению в зеркале язык.
Окрестности лаборатории пустовали. Серые стены поглощали те немногие звуки, которые оживали в Коссе, но тишина давно уже не давила на затылок. Я привыкла и научилась наслаждаться ею. Закрой глаза -- мир затеряется в безмолвии. А около пункта выдачи оживет, наполнится...
Так и случилось, но голоса были другими, ропот -- сильный, звонкий. Детский смех неразличим. Я шагнула за последний поворот, оставалась лишь прямая улочка. Впереди виднелась площадь.
Откуда здесь столько мужчин и женщин, разве они не трудятся? Днем приходят в разы меньше. И настроены горожане иначе: позы, голоса, движения -- всё непривычное. Нет обычной скованности, тягучести.
Я не успела приглядеться, как коссовцев точно толкнули в спины, и они хаотично, без очередности направились к грузовику. Они выкрикивали злые обещания, шли напролом: с досками, обломками стульев, железными прутами.
Первые почти взгромоздились в кузов, когда прогремела серия выстрелов. И ещё одна. Многих задело, и они свалились обратно к толпе. Угрозы сменились воплями боли. Я подалась вперед. Какое-то иррациональное чувство заставляло приблизиться, посмотреть. Самую малость, немножечко... До площади оставалось с десяток крупных шагов.
-- Эй, ты спятила?! -- донеслось со спины осипшим надорванным голосом.
Чьи-то пальцы обхватили за талию, сжав под ребрами. Я попыталась отцепить руки, но мужчина -- а судя по ругательствам, это был именно он, -- резко потянул меня к земле.
-- Пригнись.
Прижал к стене; вовремя, потому что часть обезумевшего народа, убегающая прочь от стычки, скучковалась по тонюсенькой улочке, толкалась и была готова затоптать любого. Я смогла рассмотреть своего спасителя: морщинистый мужчина с проседью в темных волосах и белым шрамом, рассекающим правую бровь. Ему понадобилась секунда, чтобы оценить обстановку, а затем он ногой выбил хлипкую входную дверь, заколоченную на две доски, и затолкал меня в чье-то опустевшее жилище.
Пыль ударила по ноздрям. Кашляя, я подбежала к окну, кончиком платка оттерла его. Сквозь грязные стекла прекрасно осматривалась площадь. Люди наступали, но военные перебивали их на подходе; человеческие тела падали, точно подкошенные невидимой косой. Кровавые лужи расплывались под ними, окрашивая снег причудливыми узорами.
Выстрелы гремели один за другим и нескончаемыми потоками разносились по городу. Уничтожали сонную тишину угасающего Косса. Редкие птицы взметнулись в небеса.
-- Советую переждать, -- гаркнул спаситель и исчез в проходе. Не испугался вернуться в гущу боя? Или поспешил сбежать с более разумными?
Я не успела даже поблагодарить его.
От вида из окна кожа покрылась морозом. Смерть, кругом смерть... И не медленно входящая в дом к болеющему мором, а жестокая, скорая на расправу, касающаяся лбов лежащих в самых чудных позах людей. Кто-то, истекая кровью, пытался уползти, но солдаты придавливали его тело башмаками и стреляли в лицо -- напоследок.
Тошнота подступила к горлу. Меня долго рвало: вначале едой, затем -- желчью. А перед глазами стояло кровавое месиво, когда-то бывшее человеком.
